Луакарт замер, вглядевшись в темноту, тревожно втянул воздух, словно пытаясь ухватить какие-то знакомые ароматы, но шагнуть в бездну так и не решился. Обернулся к 11-ому:
– Ты знаешь, что нужно делать.
Тот склонил голову в поклоне и исчез в тени.
За все годы служения Преподобному ему ни разу не довелось увидеть, что творилось в те недолгие минуты, когда старик и Медея оставались наедине у распахнутой двери. Да и творилось ли что-нибудь вообще – оставалось загадкой, потому что ему не дозволялось быть свидетелем.
Но сейчас, как, впрочем, и всегда, левазра волновало совсем не это.
Неумолимо надвигался час кровавого жертвоприношения.
Он появился на площади и встал впереди лехакрифов у основания лестницы, вытянул левую руку в сторону и позвал:
– Хомисида.
Фамильяр с пронзительным воплем вырвался из тени на волю. И в этот момент 11-ый почувствовал пронизывающую боль. Словно огонь разрастался в его теле. Глаза почернели, и черные нити непроизвольно стали тянуться из него.
– Уймись, тварь, – тихо пробормотал, силясь справиться с болезненными ощущениями.
Но фамильяр рвался куда-то. Он носился по небу из стороны в сторону, как сумасшедший. Кричал, словно пытаясь оглушить всех вокруг. Пикировал к земле, как обезумевший, будто желая сожрать всех участников этого кровопролитного обряда.
За столько лет 11-ый так и не смог понять, почему эта летучая тварь ведет себя столь остервенело именно в день жатвы. В этот день он физически ощущал, как Хомисида противился его воле, как отчаянно пытался сорваться с цепи.
А люди заликовали, увидев фамильяра, окутанного фиолетовым сиянием.
По Анимдаму пронесся гул приветствия и восхищения.
– Возьми сколько надо, – сквозь зубы процедил 11-ый, пытаясь обуздать Хомисиду, и тот, после недолго сопротивления, проиграв хозяину в силе духа, с диким гортанным воплем, обратился в форму более устрашающую.
Огромные крылья распахнулись, и солнце на миг померкло.
11-ый, увидев это, оцепенел.
«Темнота…»
«Чудовище…»
«Искалеченное тело брата…»
Но вышедший из храма Преподобный и стихший гомон толпы вывели его из ступора.
– Вернись, тварь, – прошипел он, и Хомисида в бешенстве рванул в его тень.
– Да настанет день жатвы! Да прибудет с нами воля Многоликой Богини! – стукнул Луакарт посохом о землю, и колокола вновь зазвенели, наполняя воздух трагической гармонией.
Жуткий набат эхом разносился по городу, и под этот гул левазра повел лехакрифов на смерть. Колонна лехакрифов двинулась в храм.
«11-ый!»
Он услышал, как его зовут, и обернулся. К нему бежал другой левазра.
– 26-ой, – тут же опознал его и насторожился.
Но тот, поняв его реакцию, торопливо замотал головой и подошел, замерев на одной ступени ниже.
– Покажи ей меня, – вдруг тихо и неуверенно попросил он.
11-ый нахмурился.
– Лехакриф. Синхея. Ты сразу узнаешь ее. Она хромает на правую ногу. – 26-ой говорил, а глаза его краснели, но слезы не шли. – Последний сон. Она попросила…чтобы это был я.
11-ый расслабился и внимательно всмотрелся в парнишку перед собой.
Один из последних перерождённых. Еще юный совсем, еще не забыл, что значит быть человеком. Он даже умудрился полюбить.
– Ты же знаешь, что я могу рассказать о твоей связи Преподобному, – холодно отчеканил 11-ый.
– Конечно, – получил в ответ уверенный кивок.
– И все равно просишь?
– Я…если честно… – забормотал юнец, – даже, наверное, буду рад если расскажешь… Может меня…
– Тебя не убьют. Ты слишком ценный. А вот ее… – Посмотрели они оба в сторону входящим в храм лехакрифов, и 11-ый осекся. – Что ей показать?
26-ой очень тихо ответил:
– Холм у южной заставы. Там, где цветет вишня. Пусть я буду рядом.
11-ый кивнул и направился дальше, как парнишка снова нагнал его:
– Когда будешь рассказывать Преподобному, не называй ее имя. Пусть память о ней не будет обезображена.