Тот злобно искривил губы, наклонился к ней, и, впившись пальцами в нежные скулы девушки, с силой заставил ее лицо приблизиться к своему.
– Забыла, кому всем обязана, грязная оборванка? – прошипел, яростно всматриваясь в изумрудные очи.
– Я не дерзить пришла, – не теряя ни капли уверенности, ответила Медея и потянула голову назад, вызволяясь из болезненной хватки Преподобного. – Я пришла предупредить – зреет недовольство, особенно среди лехакрифов. Семья той хромой девки науськивает остальных.
– Ты прекрасно знаешь, что я не могу убивать лехакрифов налево и направо. Они нужны для жатвы, – вновь сел ровно Луакарт.
– Но не обязательно же целые, – улыбнулась Медея. – Не каждый, кто хотел избежать жатвы, ушел на нее своими ногами. Не правда ли?
Преподобный буравил Медею взглядом, исполненным нескрываемым отвращением:
– Дрянная девка. Если все станет очевидным, лехакрифы толпами побегут в разные стороны. Я что, по-твоему, делать тогда должен? Мне и так пришлось пролить реки крови ради их нынешнего подчинения. Столько душ зазря загубить! А ты хочешь повторения истории?
– Нуууу, – протянула она и закусила уголок нижней губы, – может, тогда не лехакрифы? Может, тогда левазры?
– Ты что несешь?
– Только подумайте! Что закроет рот всем этим слабым телом и духом созданиям, если не прилюдное наказание самых сильных Анимдама? Что может быть страшнее, чем знать, что за неподобающее поведение Преподобный готов наказать даже самых приближенных к нему. Что же тогда он может сделать с остальными?
– Ты снова предлагаешь акт запугивания. Других идей в этой злосчастной голове не водится? – ткнул он намеренно больно пальцем в висок Медеи. Но та спокойно поправила прическу и вновь улыбнулась:
– Мой дорогой учитель прекрасно помнит, что было после обряда очищения 21-го. Город молчал и молился, беспрекословно выполняя все свои обязательства. Безропотно поклоняясь Богине и Вам.
– 21-го было не жалко, потому что его фамильяр ко времени обряда уже высосал его досуха. А сейчас ты кого предлагаешь отправить на распятие? Все мои левазры полны сил, они умны и быстры. Все твои предложения – полная чушь!
– Так давайте возьмем самого сильного из них! – плотоядно облизнулась Медея. – 11-ый перенесет обряд без особых потерь. Я уверена.
Тут холодные, как сталь, глаза Преподобного превратились в узкие щелочки, и он злобно прошипел:
– Ты что задумала, тварь убогая?! А?! – поднялся Луакарт. – 11-го! Сдурела?! Он как путеводная звезда среди моих стражей! Им единственным я держу в узде остальных! Совсем рассудок утратила, сидя над своими зельями?!
– Учитель, – Медея хоть лица не потеряла, но поднялась. – За столько лет разве я мало сделала для Вас? Сколько исследований я провела. Благодаря моим стараниям Вы единственный во всем Анимдаме можете управлять магией рун. А Цурата? Неужели и это не считается?
– Как ты смеешь упоминать ее имя?! – взревел Луакарт.
В мгновение ока его рука метнулась вперед, и на ладони вспыхнула руна. Ее очертания, словно выкованные из самого света, опалили воздух, и магическое продолжение его длани, сотканное из энергии, сомкнулось на горле Медеи, подняв ее над каменным полом храма.
Та напугано забилась в этой хватке, пытаясь выскользнуть. Но Преподобный лишь сильнее сжал пальцы:
– Не смей упоминать ее имя! Цурата получила на свою долю столько страданий, сколько ты, мерзкое отродье, и в помине не вынесешь!
– Да, – прохрипела девушка, болтаясь в воздухе, – да…Винова…та…
И Луакарт отпустил ее.
С ее губ, уже тронутых синевой, сорвался беззвучный стон, и Медея, словно подкошенная, рухнула на пол.
Дрожащей рукой она коснулась своей шеи, на которой пульсирующей болью узором отпечатались очертания чокера. Тяжело дыша, она с трудом поднялась.
– Пошла вон!
Покачиваясь, словно осенний лист на ветру, девушка, едва переставляя ноги, побрела прочь из зала, ища опору в холодной стене.
Луакарт же, злобно хмыкнув, подошел к окну и заметил, что к храму приближается левазра.