11-ый на миг выдал свое удивление осведомленностью старика, но в следующее мгновение лицо его вновь окаменело, став непроницаемой маской.
– Я не хочу быть должным еще и ему.
Луакарт побагровел от ярости, и новая пощечина, подобно хлысту, рассекла воздух.
– О каком долге ты твердишь мне?! – Преподобный пылал гневом. – Что Кастос сделал или сказал, что ты стал ему обязанным больше, чем мне?! Это я дал тебе второй шанс! Это я воспитал и взрастил тебя, как воина! Это я наградил тебя силой и значением в этом мире! А должен ты никчемному храмовнику?! – контроль ускользал от Луакарта, пелена ярости застилала ему глаза. – Ты предал Богиню, предал свой народ, предал меня!
Но 11-ый хранил ледяное молчание.
– Не смей утаивать от меня истину! – в бешенстве прорычал старец и замахнулся вновь, готовый обрушить удар на левазру, но в этот миг в зал вошел Хаин.
На доселе прекрасном лице Восьмого Омалённого сейчас замерло выражение жгучего недовольства.
Медленно подойдя к левазре, он задержал взгляд на его пылающей щеке, а затем взор небесных глаз обратился к разъяренному Преподобному.
– Это так ты воспитываешь своих стражей, Луакарт? – спокойно, но до омерзения холодно произнес Хаин.
– Зачем пришел? – процедил старец. – Я тебя не звал!
– Мне не нужно твое приглашение, чтобы приходить в святилище потомков Прародителя, которое ты осквернил и извратил своей больной любовью к Многоликой Богине.
Взгляды Омалённых скрестились, словно клинки. В их глазах плескалось столь густое отвращение и злоба, что казалось, воздух между ними готов вспыхнуть. Они замерли, скованные ненавистью, словно хищники, готовящиеся к прыжку. Однако ни один не сделал шага навстречу.
Наконец Преподобный гордо приподнял подбородок и расправил плечи, шумно опустошая легкие:
– Явился, чтобы защитить этого предателя?
– Явился, дабы знать, что суд будет справедливым.
– Его ждет Обряд Очищения, – бросил Луакарт ненавистный взгляд на молчаливого 11-го. – После него он забудет о всех долгах, кроме того, что должен возносить Богине.
– И тебе, – иронично подметил Хаин. – Забыл об этом упомянуть?
Преподобный пропустил эту колкость мимо ушей, а сам вновь взглянул на левазру и процедил:
– Я совершил ошибку, даровав тебе слишком много свободы. Ты опьянел от вседозволенности и решил, что можешь делать все, что пожелаешь. За свою гордыню ты заслуживаешь кары, такой страшной, какой еще не ведал Анимдам.
– Я триста лет делал лишь то, что должен, – прозвучал спокойный ответ 11-го.
Но тут тусклые глаза вдруг блеснули недобрым огоньком, и на морщинистом лице вместо очередного взрыва эмоций заиграла уверенная саркастичная ухмылка. В ней читалось превосходство. Словно Преподобный только и ждал этого момента, чтобы явить свое истинное наказание.
– Ты потерял мое доверие, а вместе с ним – и брата!
В этот миг левазра не смог сдержать бурю эмоций, обрушившихся на него, словно лавина с гор. Лицо исказила гримаса ужаса, сердце заметалось в груди, а дыхание перехватило, лишая возможности произнести хоть звук. В глазах померкло, и 11-ый ощутил, как земля предательски уходит из-под ног. Он летел в пропасть, в бездну отчаяния, где нет ни света, ни надежды. В голове с бешеной скоростью проносились обрывки жутких воспоминаний, лица его жертв, ускользающие образы монстров. Все, что казалось оправданным, сейчас рассыпалось в пыль, оставляя лишь горечь утраты.
Левая рука инстинктивно метнулась в сторону, но замерла.
Взгляд серых глаз застыл, устремленный в никуда.
В этот трагический миг, лишившись последней призрачной надежды на воскрешение брата, 11-ый словно перестал существовать и впервые за долгие сотни лет своего служения храму, встретился с Преподобным взглядом, в котором не скрыл ни своей усталости, ни своей ненависти к нему:
– Раз так, просто убей меня.
Но Луакарт явно ожидал другого. Его стальные глаза, обычно холодные и непроницаемые, на мгновение вспыхнули удивлением, которое уже в следующий миг сменилось разочарованием.