И хотя рассудок подсказывал, что поимка Кастоса и его супруги уже ничего не изменит, нарастающая паника, словно когтистая лапа чудовища, давила на ребра наставника, отнимая воздух.
– Мерзкий Луакарт, – сквозь зубы процедил Хаин. – Ты всадил в мальчишку отравленные клинки?! И что за леденящий ужас копошится в его теле? От него исходит странная, но будто бы знакомая энергия.
«Нужно что-то предпринять! Что? Остановить время? Открыть портал? Но неизвестно, как поведет себя печать! Как же поступить?! Нельзя навредить мальцу еще больше!»
И вдруг, словно преодолевая мощную гравитацию, 11-ый медленно поднял голову и увидел наставника.
– Сынок, – прошептал Хаин, то ли с облегчением, то ли с ужасом, встретившись взглядом с серыми, как зимнее небо, глазами.
А на лице, больше похожим на кровавое месиво, вдруг расползлась кривая улыбка:
– Мой друг, – едва слышный осипший шепот донесся до ушей Омалённого, и он изумленно распахнул глаза. – Сдержи слово.
– Не проси, – замотал головой Хаин. – Не проси меня о таком!
– Я заслужил это. – И голова левазры вновь безвольно повисла.
Хаин забыл, как дышать.
«Так вот почему ты признался? Почему даже не попытался защититься? Ты решил искупить грехи своей кровью?! Тот мальчишка, что вошел в Скуал… все еще сидит в тебе и мучает тебя виной?!»
Взор небесных очей скользнул по копошащейся массе созданий. Но в толпе, заполнившей площадь, ему не удалось отыскать и искры сочувствия. Лишь злорадное предвкушение, жажда крови и животный страх клубились во взглядах жителей Анимдама. Они жадно ждали, когда агония левазры достигнет своего пика, а может ждали когда жизнь покинет его изувеченное тело и, наконец, избавит их от ужаса, что он внушал.
«Это вот из-за них ты переживал?!»
«Ты не виноват в смерти лехакрифов! Не ты писал их имена!»
«Ты не виноват в смерти брата! Не ты вел его в Скуал!»
«Так почему ты винишь себя?!»
Небесно-голубые глаза засияли; земля под площадью задрожала; по стенам храма и древним колоннам побежала зловещая дрожь.
«Эти твари не заслуживают твоих страданий! Среди них самих нет ни одного безгрешного!»
Хаин вскинул руку, намереваясь обрушить на головы этих ничтожных червей свой гнев, как вдруг синяя вспышка ослепила всех вокруг, и тело 11-го объял пляшущий сапфировый огонь, обратив его в живой факел.
Наставник замер, пораженный ужасом.
– Ты главное не приходи в себя, – взмолился он, но левазра медленно поднял голову, всмотрелся в него, и Хаин прочитал по губам: «Все хорошо. Уже не больно».
Пламя не жгло его кожу – оно проникало внутрь, терзало кости, перекраивало саму суть его естества. 11-ый чувствовал, как рушится его личность, как его «я» рассыпается на мириады осколков. В голове, словно калейдоскоп мелькали обрывки воспоминаний: лица родных, отголоски прошлого, звонкий смех брата, добрая улыбка наставника и… пронзительные алые глаза. Но все это блекло, меркло под натиском нестерпимой боли, что расползалась ядовитыми щупальцами по каждой клетке его тела.
Однако изо всех сил он старался сосредоточиться на наставнике: на его взгляде, полном ужаса и тепла.
«Скоро он позабудет его. Скоро он позабудет себя».
– Не подведи…
Жители Анимдама, застывшие на площади, были словно парализованы, не в силах вымолвить ни слова. Страх железной хваткой сковал их рассудок, лишая воли. Никто не понимал природы этой чудовищной магии, никто не знал, чем закончится этот кошмар.
А 11-ый был на пределе.
Багровые тени корчились перед глазами. Сознание гасло, унося последние обрывки разума в бездонную пучину забвения. Боль казалась бесконечной. И когда измученное тело уже было готово сдаться на волю зачарованным иглам, фамильяр внутри оглушительно взревел, вырывая хозяина из пут заклинания.
То ли Хомисида отчаянно цеплялся за привычное существование, то ли с садистским наслаждением продлевал его агонию, но левазра ощутил, как пламя снова начало свой адовый круг.
11-ый судорожно ловил ртом воздух, пытаясь ухватиться за ускользающую реальность. Он чувствовал, как его сознание, словно песок, просыпается сквозь пальцы. Тело требовало принятия зачарованных игл, но фамильяр разъярённо бился в тени хозяина. Хомисида рвался как ненормальный, разрывал его изнутри, вопил, причиняя неописуемые страдания.