Хаин воспарил над землей так легко, словно воздух был для него осязаем.
Он завис напротив окна тронного зала, и злобный оскал, напоминающий улыбку, расцвел на лице Восьмого Омалённого – напротив него, под защитой храма, в тронном зале стоял Луакарт.
– Наблюдай, Преподобный, как рушится порядок, который ты строил веками!
Пространство вокруг Хаина завибрировало, а тело его начало источать еле заметный голубой свет.
Закрыв глаза, он окунулся в бездонный омут колдовства, в котором ощутил нить времени, ощутил ткань пространства. Он почувствовал, как истончаются грани между ним и бушующими потоками энергии, как магия отзывается на его зов.
И когда он вновь открыл глаза, голубое сияние озарило всю площадь.
«Падите!» – Его голос прогремел как гром, и в тот же миг земля задрожала.
Площадь затряслась, город начал колебаться. Камни мостовых затрещали, башни, веками стоявшие нерушимо, накренились, как пьяные. Все, кто был на площади: жители, храмовники, левазры, рухнули на землю, сраженные силой Омалённого. Доспехи стражей стали сжиматься, словно их сдавливали огромным прессом, а лица созданий Анимдама корчились в невыносимой муке. Даже чудовищный монстр обратился в мерзкое болото, растекающееся зловонной жижей по площади.
Город захлестнула волна адских воплей, пропитанных болью и ужасом, но Хаин, взирая на это с высоты, лишь презрительно скривил губы:
«Ему тоже было больно… Но вам было наплевать…»
Анайрэ, примостившись у края защитного купола, наблюдала, как по иссохшему мертвому дереву, словно серая нитка, ползет длинная тонкая змея.
– Ну и куда ты ползешь?
В плену монотонного безделья девушка постоянно смотрела на то, что происходит вокруг. Выходить из-под купола ей удавалось редко, а после встречи с тем левазрой да появления на топях ищеек, бабушка зорко следила за ней и безостановочно упрекала за наивность, поэтому Анайрэ коротала свои дни в скуке и тоске.
Каждый день был похож на предыдущий: скудная трапеза, короткие разговоры со старушкой да бесконечное созерцание опустошенного мира.
Между тем змея методично продвигалась вверх по стволу.
«Может, ищет пропитание? – внимательно вгляделась в серые ветви Анайрэ. – Хотя, что можно найти живого на этом проклятом дереве? Разве что припозднившуюся муху или жука, затерявшегося в потрескавшейся коре».
Но тут, словно в ответ на ее вопрос, черный мотылек вспорхнул с ветки и перелетел на другое дерево.
Анайрэ вновь вздохнула.
«А ведь они оба просто пытаются выжить. Способы разные, но цель одна. Хотя, возможно, этот мотылек вообще не имеет никакого значения для змеи. С высоты ее положения это насекомое, наверное, и не существует для нее. Нельзя сравнивать несокрушимую мощь хищника, закалённого годами охоты, и хрупкого, беззащитного мотылька, чья жизнь – лишь краткий взмах крыльев».
«Анайрэ, пора за стол!» – Ее мысли прервал скрипучий голос бабушки, донесшийся из дома.
Девушка шумно выпустила воздух из легких, нехотя поднялась и направилась к единственному источнику тепла и света в этом мрачном месте.
За столом бабушка уже ждала ее с тарелкой сушеной рыбы и кувшином с пресной водой.
«Ты слишком много времени проводишь на улице,» – проворчала бабушка, пристально глядя на внучку, но Анайрэ промолчала, зная, что любое возражение лишь вызовет новые упреки.
Она молча принялась за еду, стараясь не смотреть на бабушку, в глазах которой читалась лишь тревога и страх. Страх за нее, за ее будущее, за их жалкое существование в этом забытом Прародителем месте.
Анайрэ понимала ее, но ничего не могла с собой поделать. Желание вдохнуть эту жизнь полной грудью горели в ее сердце неугасимым пламенем. Несмотря на все предостережения и запреты, ей хотелось узнать и увидеть как можно больше, ведь на ее жизнь не отведено, возможно, и сотни лет, а потому девушку душила мысль о том, что свои недолгие годы она проводит среди болот, руин и разрушенных судеб.