Старушка тяжело выдохнула и, поняв, что этот спор ей никогда не выиграть, присела на край стула:
– Вот почему я всегда говорила ей держаться от тебя подальше. Омалённые слишком эгоистичны и высокомерны. Не способны никого любить по-настоящему. Но она лишь улыбалась в ответ, – покачала головой Лавиния. – Неужели из-за тебя я и внучку потеряю?
– Чушь.
– Тогда скажи мне, этот левазра… Почему из-за него небо снова окрасилось кровью?
– Они заслужили мою ненависть. Он заслужил мою опеку, – и тут голос Омалённого стих. Пропала и раздражительность, и злоба. – Я не отдам его Луакарту. Разрежу эту чертову пуповину, что отрастил между ними сам.
– О чем это ты? – беспокойно нахмурила брови старушка.
– Я до сих пор помню ту мелодию… – скорее себе, чем ей пробормотал Хаин, опустив голову.
– Послушай, я не понимаю…
– Малец предпочел умереть, лишь бы не потерять себя. Я же предпочел потерять себя, лишь бы не умирать. – Хаин взглянул на старушку, которая ничего из сказанного не поняла, вздохнул и, уставившись в потухший камин, заговорил о другом:
– Луакарт использовал на нём нити марионетки.
Лавиния побледнела:
– Те самые?
– Да. Я-то думал, это Майнариз создал эти проклятые нити. Но к этому явно приложил руку Луакарт. – Хаин сжал кулаки. – Я больше никого не потеряю. Я не отдам ему 11-го! И Анайрэ не отдам! Так что будь готова, Лавиния. Грядет война.
– Знаешь…– шепотом произнесла она, – если левазра проснется марионеткой, способной взывать к виверне…
– Виверна, – задумчиво произнес наставник. – Она необычна. Я чуял в ней что-то схожее с человеком. Энергию, отличающуюся от энергии фамильяра.
– Разве может гуляющий во сне обуздать силу такого чудовища, как виверна?
– Я не знаю никого, кто мог бы в одиночку победить виверну. Для этого нужна целая армия, но точно не мальчишка с кинжалом в руке.
– Тогда как у него получилось?
– Ответа нет. За эти триста лет я так ничего толком о том дне и не узнал, – вздохнул Хаин. – Он бережет остатки своих воспоминаний, как величайшую драгоценность, и ни с кем ими не делится. А может, он просто и сам позабыл свое прошлое.
– Прямо темная лошадка, – фыркнула старушка, но Хаин пропустил это мимо ушей:
– Нужно понять природу этой виверны и виверна ли это чудовище.
– Лучше бы ты просто дал ему умереть.
Хаин резко поднялся, тело его засияло голубым светом, и Лавиния смолкла.
Но вот на лице Омаленного расцвело изумление и страх.
В пороге стоял 11-ый и внимательно смотрел то на старушку, то на Хаина.
Повисла гнетущая тишина.
– Простите, – неуверенно произнес левазра, – а где я? И кто вы?
– П…простите? – У наставника от шока колени задрожали, и он, торопливо нащупав рукой кресло, сполз в него. – Ты слова такие знаешь?!
Тот растерянно осмотрелся:
– Мы знакомы?
– Ты меня не помнишь? – ошарашенно пробормотал Хаин.
– Нуу, – протянул левазра и чуть наклонил голову набок, рассматривая Омалённого, – ощущение, что мы знакомы.
Вот тут озадаченно нахмурился Хаин и, вновь встав, поинтересовался:
– А ты вообще что-нибудь помнишь?
11-ый снова задумался, осмотрелся, однако покачал головой:
– Нет. Я даже имени своего не помню, – вдруг осознал он. – Что тут происходит? – обеспокоенно сделал шаг назад, но Хаин торопливо замахал руками:
– Не бойся нас! Все потому…
– Потому, – начала Лавиния, но Хаин мгновенно перебил ее:
– Потому что ты ударился головой!
11-ый снова растерянно нахмурился и тронул свой лоб:
– Может быть.
– Да-да, – тут же воодушевленно приблизился к нему Хаин. – Мы с тобой пришли помочь старушке починить, мм, – осмотрел он царивший вокруг бардак, – починить тут все после землетрясения, – ты на крышу полез и упал… ам… прямо на камень... Но ничего, не переживай, ты скоро все вспомнишь!
Хаин поверить не мог. На него смотрели серые глаза, те же серые глаза, но они принадлежали не левазре. В них было столько тепла и растерянности, что Хаин не сдержал улыбки и крепко обнял 11-го.