Кости после последней «аудиенции» с Преподобным уже срослись, но телу еще требовался отдых, потому что любое резкое движение давалось усилием воли и обжигающей болью.
Мотылек сел на шершавую от вечных тренировок ладонь, и юноша всмотрелся в бархатные крылышки.
Его фамильяр способен множиться и меняться. Таких левазры называют «метаморфный светоч». Неизвестно почему именно так, но подобные фамильяры обычно выглядят как насекомые. Например, у 17-го это стая огромных, жутких шершней. Но они не становятся оружием или не испускают ядовитый туман, как плотоядные мухи 24-го. Они проникают под кожу хозяина, делая ее непробиваемой для ударов. Этакий жалящий щит.
– А у меня ты, – 26-ой вздохнул, смотря, как мотылек перебирает тонкими ножками, гуляя по его ладони.
А ведь он совершенно случайно стал хозяином этого фамильяра. Ирония судьбы, не иначе. Он просто упал, и кинжал воткнулся в камень… который, как оказалось, был не камень.
Левазра стыдливо сморщил нос.
Его светоч может принять облик любого оружия или вещи, став продолжением его воли, отражением его мысли, а если поднатореть в этом вопросе, то, возможно, фамильяр и в живое существо сможет обратиться. Естественно, это не будет полноценной копией, лишь видимость. И уж, конечно, это не огромный, могучий Хомисида 11-го, но все же…
В дверь постучали.
26-ой сжал руку в кулак, заставив фамильяра рассыпаться прахом в ладони, и поднялся.
Один из храмовников сообщил ему, что Преподобный ждет.
Парень скривился и потянулся рукой ко все еще ноющим ребрам.
«Неужели опять бить будет?»
Однако деваться было некуда, и он направился к тронному залу.
Преподобный глядел в окно, когда тот появился, и, не поворачиваясь, грозно изрек:
– Я все ещё зол на тебя. Я велел вам, всем без исключения, не лезть к печати! – злобно процедил он, но, уже спокойнее, добавил, окинув быстрым взглядом 26-го: – Надеюсь, теперь ты запомнил, что без моего приказа твой меч являть себя не может.
– Да, Преподобный, – склонил парень голову, а сам чуть не рухнул от того, как больно дёрнуло спину. Где-то там все ещё заживают порезы от куная 21-го.
– Но я дам тебе возможность искупить свою ошибку.
Молодой левазра нахмурился.
«Ошибку? Спасение 11-го от смерти было ошибкой? Или смерть ему не грозила? Что вообще было с ним? Он ведь видел те нити, что вились из его рук и ног. Видел море крови, рваные раны… Неужели 11-го не надо было спасать?»
– В горах адского зова появился монстр. Разберись с ним.
26-ой невольно вцепился рукой в ребра.
«Лютые морозы и едва зажившие кости не сыграют ему на руку. Преподобный хочет убить его? Или он в такой опале, что ближайшую сотню лет ему покоя не видать? Уйти он не сможет – нельзя перестать быть левазрой. Заяви подобное, и на месте 11-го на той реле будет висеть уже он сам. Левазры остаются при храме, хотят они того или нет. Получается, ему или вечность заглаживать свое неповиновение, или умереть от лапы какого-то монстра?»
26-ой тихо выдохнул и склонил голову, принимая указания.
«Может ему попытаться найти ту женщину лехакрифа? Или раскрыть местоположение 11-го? Ведь он явно был в топях… За это его простят?»
Он посмотрел на Преподобного.
Родители рассказывали, что когда-то имя «Луакарт» шептали с трепетом и благоговением. Тогда почему сейчас безумный взгляд озлобленного старика мечется, выискивая предателей и врагов? Он слышит шепот заговоров в каждом шорохе, видит угрозу в каждом жесте. Его трон – это не символ власти, а клетка его паранойи. Он ведь практически не покидает храм. А ему почти тысяча лет.
Что такой, как он, сделает с 11-ым, если найдет его?
Вся эта ситуация слишком странная. Даже тот ритуал был странным, это было что угодно, но точно не обряд очищения.
26-ой тихо вздохнул и, ничего не сказав, исчез в тени.
«Ему нужно все как следует обдумать».
Кастос и Бейнара покинули источник силы несколько дней назад и теперь, увидев свет в конце бесконечных пещерных проходов, торопливо кинулись к нему. Выход был в паре шагов, как все вдруг задрожало, и прямо перед их носом пространство разверзлось.