Кастос, замерший на мгновение, резко обернулся к жене, споткнувшейся о выпирающий из земли камень, и срывающимся от ужаса голосом, поднимая Бейнару на ноги, выкрикнул: – Раскол! – Схватил ее за руку и потащил обратно во тьму пещерных проходов.
Они бежали так быстро, как могли. Их ноги, словно чужие, заплетались в выступах и ямах, цеплялись за коварные камни. Дыхание вырывалось хриплыми, рваными клочьями, обжигая горло, словно песок, а в висках гулко стучал набат тревоги. Каждый поворот таил в себе возможную гибель, каждый шорох заставлял вздрагивать, словно от удара кнута, однако страх гнал вперед, не давая опомниться и перевести дух.
Но тут знакомый царапающий звук, раздавшийся слишком близко, заставил их остановиться.
– Пауки… – Слово эхом замерло в сырых каменных стенах, повиснув над ними, подобно дамоклову мечу. – Почему их так много, – прошептала Бейнара. Ее взгляд, расширенный от ужаса, был прикован к потолку пещеры, где, словно гроздья мерзких плодов, колыхались тени. И с каждым мгновением их становилось все больше.
– Раскол для них как маяк, – пробормотал Кастос, беспокойно и торопливо осматриваясь. Он понимал: они в ловушке. Энергия раскола притягивала к себе все живое. Пауки были лишь первыми вестниками грядущей катастрофы. Неизвестно, кто еще дремлет среди этих пещерных переходов.
– Мы не можем здесь оставаться, – напугано прошептал Кастос, мечась между проходами, что были перед ними. – Нужно найти укрытие, пока они не окружили нас. – И они побежали прочь от зловещего света раскола, в самую глубь пещер.
Бейнара чувствовала, как холодный пот струится по ее спине, видела, как встревожен муж, но не позволяла себе падать духом.
Ее милый Кастос спасет их. Это должно произойти, и не потому, что она отчаянно хочет жить, а потому, что он отчаянно желает уберечь ее от опасности.
Она никогда не сомневалась в любви своего мужа, но и не подозревала, насколько сильно его чувство, раз ради нее одной он предал и своего правителя, и родной город, и собственные принципы.
Сейчас ей стало как никогда ясно, что Кастос не оставит ее, даже если ради этого ему придется умереть. А потому, хоть сил у нее почти не осталось, собрав всю волю в кулак, она неслась следом за мужем, стараясь не отставать от него ни на шаг.
– Что с тобой? – Хаин взмахом руки зафиксировал Анайрэ над водой и торопливо подошел к Изэю. Он вгляделся в лицо мужчины, левый глаз которого уже затягивала чернота, а по щеке расползались зловещие, как трещины на надгробии, вены.
Изэй явно ощущал, как собственное тело предает его. Не понимая, что происходит, он коснулся чернеющей щеки и прошептал:
– Горит…
– Больно? – Хаин внимательно осмотрел его шрам на левом глазу.
Тот настороженно кивнул.
– И внутри… – Судорожно сжал в кулаке ткань рубашки на груди. – Будто кости ломаются. Я слышу, как она кричит.
– Кто? – напугано уточнил наставник.
– Птица.
– Хомисида?
И тут в серых глазах расплескался ужас.
Воспоминания о фамильяре обрушились на Изэя водопадом, потому что в следующее мгновение он резко вскинул левую руку и произнес: «Ко мне».
С оглушительным воплем из его тени вырвалась птица и, взмахнув крыльями, села на голое предплечье, тут же проткнув его до крови своими острыми изогнутыми когтями.
Изэй оторопел. Не отрывая взгляда от единственного зрячего глаза фамильяра, с тревогой спросил:
– Как там девушка?
– В порядке, – пробормотал Хаин, поглядев на Анайрэ, безмятежно покоящуюся на поверхности озера.
– Хорошо, – кивнул Изэй и перевел взгляд на наставника. – Хаин…
Тот вопросительно качнул головой.
– Мне страшно.
Омалённый не сразу ответил.
Слова Изэя обожгли его, словно дуновение знойного ветра.
Он не впервые видел страх мальца: он уже видел его в дрожащих руках Изэя, в затравленном блеске его глаз. Но это было так давно, что он забыл об этом жутком чувстве.
– Со мной всегда так? Я слышу, как кто-то стонет от боли… и крик женщины… пауки скребутся… и вопль чудовища, и еще… кажется… крысы…