Грибница оплетала фигуру. Она проросла сквозь ткань, сквозь кожу. Белые нити выходили из ноздрей, из ушей, из приоткрытого рта и уходили в стену. Стена была частью этого, и тело было частью стены, и не имелось границы между живым и неживым, между камнем и плотью.
Русик издал звук. Не крик, не стон, что-то между ними, горловое, сдавленное, как будто воздух вытолкнули из лёгких рывком. Я обернулся к нему, и в тот момент, когда мой луч скользнул по противоположной стене, я увидел вторую нишу. И третью. И четвёртую.
По обеим сторонам тоннеля, в нишах, как фигуры в соборе, стояли тела. Пять. Я насчитал пять. Все в спецовках, все в одинаковых позах. Запрокинутые головы, открытые рты, проросшие грибницей. Бригада проходчиков. Пять человек, пропавших в 1938 году.
«Не пропавших. Поглощённых».
— Уходим, — прошептал Димон.
И впервые за весь вечер его голос был не спокойным. Он был тихим и быстрым, как у человека, который боится, что если будет говорить громче, то сорвётся.
Я обернулся к Русику. И понял, что его нет рядом.
«Куда он делся?»
Луч метнулся по тоннелю. Товарищ стоял метрах в десяти впереди нас, за линией ниш, лицом к стене, где краской была выведена цифра «11». За этой отметкой тоннель продолжался, и оттуда, из глубины, шло свечение, тусклое, рассеянное, розовато-оранжевое, как отсвет углей.
— Руся! — крикнул я. — Стой!
Он не двигался. Стоял, слегка покачиваясь, руки вдоль тела, фонарь на каске горел, но голова была неподвижна, обращена вперёд, в то свечение. Я бросился к нему, схватил за плечо, развернул.
Его лицо. Я помню его лицо. Глаза открыты, широко, шире, чем я считал возможным, и зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, куда-то за мою голову, вдаль, в то, что было за «11-м». Рот приоткрыт, нижняя губа мелко дрожала, на подбородке блестела нитка слюны.
— Русик, — тряхнул я его за плечи. — Руслан! Слышишь меня?!
Его губы зашевелились. Он произнёс что-то, так тихо, что я не расслышал. Я наклонился ближе, ухом к его рту.
— …они все тут, — шептал он, — они все тут, они все тут, они все тут…
Одна фраза, по кругу, без паузы, без интонации, как заевшая пластинка. Глаза при этом не моргали, и взгляд оставался сфокусирован на чём-то, чего я не видел и видеть не хотел.
— Димон! — крикнул я.
Товарищ был рядом, и уже схватил Русика под вторую руку. Мы развернули его спиной к одиннадцатому блоку и потащили назад. И тогда это началось.
Не звук. Не шёпот, как в прошлый раз с Лёшкой. Присутствие. Я не знаю, как описать это точнее. Воздух за спиной стал плотнее, тяжелее, словно что-то огромное придвинулось вплотную и дышало в затылок, тёплое, влажное, с тем самым сладковатым запахом, который стал вдруг густым, невыносимым, забивающим ноздри и горло. И в этом присутствии ощущалась воля. Не злоба, не голод. Что-то иное, холодное, терпеливое внимание, как у чего-то, что наблюдает и решает, взять или отпустить.
Русик не сопротивлялся, но и не помогал. Ноги его переставлялись, как у куклы, механически, без усилия, тело обмякло. Он продолжал шептать, и шёпот его был ровным, монотонным, без перерыва на вдох, словно воздух для этих слов совсем не требовался.
— Быстрее, — прохрипел Димон.
Мы тащили его через тоннель, мимо ниш с телами, и я видел краем глаза, что губы у тех фигур в стенах шевелятся. Я видел это, и я знал, что не должен смотреть, не должен останавливаться, потому что если остановлюсь и посмотрю прямо, то увижу то, что увидел Русик, и меня не станет. Не физически. Меня. Того, кто я есть.
Мы побежали. Как могли, с восьмидесятикилограммовым безвольным телом между нами, по скользкой глине, пригибаясь под низкими стойками крепи. Русик захрипел. Его ноги перестали двигаться, и мы потащили его волоком, рюкзак бороздил по полу, забродники собирали грязь. Димон оступился, упал на колено, выругался сквозь зубы, поднялся, не отпуская приятеля. Я поскользнулся через три шага, рухнул на бок, ударился каской о стойку крепи. В глазах вспыхнуло белое, и в этой вспышке, короткой, как удар, я увидел их.
Лица. Десятки лиц, проступающие сквозь породу, сквозь грибницу, сквозь мою закрытую на долю секунды реальность. Серые, впалые, с открытыми ртами, с губами, которые двигались, формируя одно и то же слово. «Впустите». Или «впусти». Единственное число. Ко мне обращались лично.
— Пошли!
Я вскочил. Подхватил Русика. Мы побежали дальше.