Потом фонарь выровнялся, и видения оборвались. Я лежал на боку, и локоть горел, и Димон кричал за моей спиной:
— Не останавливайся!
— Бегу!
Я поднялся. Мы рванули через камеру, в основной тоннель. Шпалы, вода, тюбинги. Двести метров до двери. Я не считал шаги. Я бежал, мы оба бежали, волоча Русика, и вода волновалась вокруг сапог, и эхо наших шагов гремело и множилось, и в этом грохоте я слышал лишнее, четвёртый ритм, пятый, шестой, как будто тоннель отвечал нам шагами, которые не принадлежали никому из нас.
Димон упал. Я услышал всплеск, ругань, звон металла, камера ударилась о тюбинг. Русик завалился на бок. Я бросился назад, подхватил Димона за лямку рюкзака, поставил на ноги. Лицо его, залитое светом моего фонаря, было мокрым, перекошенным, глаза быстрые, дикие. Он тоже видел. Я понял это по его глазам, по тому, как он мотнул головой, быстро, рвано, отряхивая что-то, как собака стряхивает воду.
Мы подняли Русика. Потащили дальше. Сто метров. Пятьдесят. Двадцать. Дверь. Стальной прямоугольник, зелёная краска, ржавчина.
Мы перевалились через порог, и в ту секунду, когда мои ноги ступили на бетонный пол кабельного коллектора, всё прекратилось. Разом. Как отрубили. Тепло сменилось обычным подземным холодом. Запах исчез. Присутствие за спиной схлопнулось, как закрытая книга. Воздух стал просто воздухом, спёртым, кислым, с привкусом кабельной изоляции.
Я затравленно обернулся. Впервые за всё время обернулся. За дверью тянулся тоннель, пустой, тёмный, обычный. Ржавые тюбинги, чёрная вода, мёртвые шпалы. Ничего.
Димон навалился на дверь и захлопнул её. Лязг прокатился по коллектору и затих.
«Вот и всё».
Мы опустили Русика на пол. Он сел, привалившись к стене, голова на груди, руки безвольно лежат на коленях. Дышал. Мерно, ровно. Глаза закрыты.
— Руслан, — присел перед ним Димон, посветил фонарём в лицо, осторожно приподнял веко.
Зрачок был огромным, чёрным, занимая почти весь глаз. Он не отреагировал на свет.
— Руся, — похлопал я его по щеке. — Слышишь меня?
Ничего. Дыхание, пульс, но никакой реакции. Как будто человек включил автопилот и ушёл куда-то внутрь себя, в место, откуда не слышно ни голосов, ни хлопков, ничего.
— Вытаскиваем наверх, — приказал Димон. — Скорую вызовем от машины.
Мы подняли его, и тут Русик открыл глаза. Посмотрел на меня. Взгляд был осмысленный, ясный, но пустой, как стекло, за которым выключили свет. Он открыл рот и произнёс, отчётливо, раздельно, каждое слово как отдельный камень:
— Их там не пять. Их сотни.
И снова закрыл глаза.
Мы вытащили его через люк. Димон лез первым, я снизу подавал Русика, обвязав верёвкой под мышками. Он не помогал, висел на верёвке, как мешок. Димон вытянул его наверх, я поднялся следом. Стройплощадка, экскаватор, профлист. Небо уже серело на востоке. Было около четырёх.
Мы дотащили его до машины. Положили на заднее сиденье. Я вызвал скорую, назвал адрес, сказал «потеря сознания, нет реакции на стимулы». Диспетчер спросила, принимал ли пострадавший что-нибудь. Я ответил, что нет. Она сказала ждать.
Пока ждали, Димон сидел на бордюре рядом с машиной, с сигаретой в зубах, руки на коленях. Он молчал минут пять. Потом произнёс, глядя в асфальт:
— Я тоже видел. Когда упал.
Я не ответил. Ждал.
— Всё видел.
— Лица. В стенах. В воздухе. Везде. Они шевелили ртами.
— Да.
— И чувствовал. Позади. Будто что-то стоит прямо за спиной и смотрит. И если повернёшься…
Он не договорил. Затянулся так глубоко, что сигарета затрещала, и кончик вспыхнул ярко-оранжевым, как то свечение из одиннадцатого блока. Он посмотрел на огонёк, быстро загасил окурок о подошву и отбросил.
— Если повернёшься, то останешься, — закончил я за него.
Он кивнул.
Скорая приехала через двенадцать минут. Русика осмотрели, посветили в глаза, проверили рефлексы. Зрачки не реагировали. Давление сто на шестьдесят. Пульс сорок восемь. Брадикардия. Его забрали.
Товарища выписали из Склифа через три недели. Диагноз: «острое полиморфное психотическое расстройство». Он не узнавал нас. Не узнавал мать. Мог сидеть часами, глядя в одну точку, и иногда шевелил губами, беззвучно, как те лица в стенах. Через месяц мать перевела его в психиатрическую клинику в Подмосковье. Он там до сих пор. Я навещал его дважды. Во второй раз он посмотрел на меня и сказал, внятно, спокойно: