— Они растут вверх, Тоха. Медленно. Но растут. Когда-нибудь дорастут.
Больше он ничего не говорил.
Димон уехал из Москвы. В Новосибирск, к родственникам. Работает на стройке, живёт в съёмной квартире. Мы переписываемся раз в месяц, коротко, по делу. Подземку он не упоминает. Я тоже. Но однажды, в ноябре, он прислал сообщение из одного слова: «Вижу». Я написал в ответ: «Лица?» Он ответил: «Перед сном. Когда закрываю глаза. Каждую ночь». Больше мы об этом не говорили.
Я вернулся на Воздвиженку через неделю после госпитализации Русика. Один, днём, без снаряги. Просто посмотреть. Стройплощадка была огорожена, на воротах висел новый замок. Я заглянул через щель в профлисте. Люк отсутствовал. На его месте лежала свежая бетонная плита, залитая ровно, аккуратно, с арматурными выпусками.
«Кто-то закрыл вход, — пронеслось в голове. — Кто-то, кто знал о нём».
Или не кто-то. Оно закрылось само, как закрывалось каждый раз. Затянулось. Заросло. Как рана на коже, которая зарастает новой тканью, скрывая то, что внутри.
Я стоял у забора и думал о словах деда Василия.
«Москва стоит на костях. Но кости, это то, что наверху. А внизу…»
Он не договорил тогда.
Теперь я знаю, что внизу. Оно живое. Оно терпеливое. Оно питается теми, кто спускается слишком глубоко. Проходчики тридцать восьмого года стали его частью. Бригадир Серёга Хлопов заглянул и обгорел изнутри, до седины, до трясущихся рук. Лёшка увидел тень и бросил всё. Русик посмотрел в свечение одиннадцатого блока и больше не вернулся.
Их не пять. Их сотни. Он так сказал. И я ему верю. Потому что в те секунды, когда лица вспыхивали перед моими глазами, их было много. Гораздо больше пяти. Разные лица, разных эпох. В спецовках, в шинелях, в одежде, которую я не мог опознать. Веками. Оно собирало их веками.
Я больше не спускаюсь. Продал снарягу, как Лёшка. Устроился в службу доставки, катаюсь по городу, смотрю на асфальт и стараюсь не думать о том, что под ним. Правда, иногда, проезжая по центру, по Воздвиженке, по Арбату, я чувствую тепло, поднимающееся из-под земли через решётки вентиляции метро. Все чувствуют, но думают, что это от поездов.
Это не от поездов.
А перед сном, когда закрываю глаза, иногда вижу то женское лицо. Молодое, с тёмными провалами вместо глаз, с нитями грибницы в уголках губ. Губы шевелятся. И я знаю, что она говорит. То же, что и все они.
«Впусти».
Я открываю глаза и лежу в темноте. И слушаю. Тишину в квартире. Гул города за окном. И где-то далеко внизу, на самой границе слуха, за гранью того, что человек способен различить сознательно, но что тело чувствует и помнит, ровный, терпеливый, бесконечный стук.
Конец.