На сто восьмидесятом метре, я считал шаги, коллектор упёрся в стену. Но справа была дверь, стальная, без ручки, с ободранной краской, когда-то зелёной. Лёшка достал из рюкзака монтировку и вставил в щель. Дверь подалась с протяжным скрежетом, от которого у меня свело челюсть.
— Что там?
— Ещё не знаю. Но давай посмотрим.
Коллектор кончился, и мы вступили в тоннельную выработку. Стены здесь были чугунные тюбинги, характерные кольца метрополитена, но неровные, с подтёками ржавчины, рыжей и бурой. Между тюбингами набилась грязь, а местами проступала влага. Под ногами тянулись шпалы, деревянные, сгнившие до черноты, а между ними стояла вода, сантиметров десять мутной жижи. Рельсы отсутствовали. Их, видимо, сняли давно.
— Вот она, — прошептал Лёшка, и голос его дрожал от восторга, а не от страха.
Пока ещё от восторга.
— Рассечка тридцать восьмого.
Я направил луч налобника вглубь. Тоннель уходил вперёд и чуть забирал вправо, скрываясь за плавным поворотом. Воздух был другой, густой, неподвижный, с запахом мокрого железа и чего-то ещё, чему я не сразу нашёл название. Потом, правда, нашёл. Так пахнет земля, когда копаешь глубокую яму. Грунтом, глиной, чем-то таким.
Газоанализатор: норма. Кислород девятнадцать и восемь. Метана ноль. Мы пошли дальше.
Рассечка оказалась длиннее, чем говорил дед Василий. Мы прошли сто двадцать метров, потом ещё пятьдесят, потом ещё. Тоннель не кончался. Тюбинги стали реже. Кое-где стены переходили в голую породу, укреплённую деревянной крепью. Брёвна почернели, набухли, некоторые лопнули и торчали щепками.
— Это не рассечка, — заметил я, остановившись. — Это полноценная проходка. Тут сотни метров.
— Может, геологоразведочная штольня? — вертел головой Лёшка, водя лучом по стенам. — Тридцатые годы, искали трассу для глубокого заложения…
— Может быть.
Я посмотрел на часы. Два сорок пять. У нас было окно до четырёх тридцати, потом путейцы начинали обход перед пуском. Времени хватало. Я кивнул, и мы пошли дальше.
На двухсотом метре брат остановился.
— Слышишь? — спросил он.
Я замер. Прислушался. Ничего. Тишина подземелья, абсолютная, ватная. Такая тишина, при которой слышишь собственный пульс в ушах и тихий свист дыхания в носу.
— Нет. Что?
— Как будто… стук. Далеко впереди.
Я снова прислушался. И услышал. Не стук. Скорее, ритмичное постукивание, очень далёкое, очень слабое, будто кто-то бьёт ладонью по стене. С равными интервалами. Раз в три секунды.
— Капель, — предположил я.
— Капель не бывает ритмичной.
Он был прав. Но вот только я совсем не хотел, чтобы он был прав.
Мы пошли дальше, и с каждым шагом звук становился отчётливее. Это была не капель. Это был именно стук, глухой, мягкий, как если бы кулак обёрнутый тряпкой бил по металлу. И ещё, температура менялась. У входа было градусов двенадцать. Обычно для глубоких выработок. Теперь стало теплее. Я расстегнул воротник комбеза, провёл пальцами по шее и почувствовал влажность. Я сильно потел.
На двести пятидесятом метре тоннель расширился. Мы вышли в камеру, нечто вроде небольшого зала, метров шесть в ширину и столько же в высоту. Стены здесь оказались бетонные, грубо залитые, с отпечатками опалубочных досок. У дальней стены стояла железная кровать без матраса, ржавая рама на дугообразных ножках. Рядом, опрокинутый табурет. На полу, жестяная миска и алюминиевая кружка.
— Что за чёрт, — прошептал Лёшка.
Я подошёл ближе. На стене над кроватью кто-то нацарапал буквы. Я навёл луч и прочитал. Надпись была на русском, корявыми буквами, процарапанными чем-то острым: «СМЕНА НЕ ПРИШЛА. 4-Й ДЕНЬ. СЛЫШУ ИХ СНИЗУ».
Ниже: «ОНИ СТУЧАТ».
Ниже, уже совсем мелко, словно рука дрожала: «НЕ ОТКРЫВАЙТЕ 11-Й БЛОК».
У меня пересохло во рту. Я медленно обернулся к брату. Он стоял у входа в камеру и не двигался. Лицо в луче фонаря было белым, губы сжаты. Камера на его груди мигала красным огоньком записи.
— Уходим? — спросил он.
Я хотел сказать «да». Нужно было сказать «да». Но в дальней стене камеры я увидел ещё один проход, низкий, не выше полутора метров, и оттуда шёл тот самый стук. Теперь он был громким, отчётливым, ритмичным, как метроном. И ещё оттуда тянуло теплом, влажным, густым, как из парной.