Я направил луч в проход. Тоннель продолжался, но уже совсем узкий. Стены покрывал белёсый налёт, похожий на высолы, но более толстый, рыхлый, как плесень. И я заметил ещё одну деталь. На полу, в грязи, виднелись следы. Нет, не наши. Босые ступни. Много следов, накладывающихся друг на друга. Кто-то ходил здесь. Кто-то ходил здесь много.
— Лёша, — указал я тихо. — Следы.
Он подошёл. Присел. Посмотрел. Потом посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что он никогда бы не произнёс вслух. Там плескался страх.
— Им лет пятьдесят, — сказал он, и голос был ровным, с трудом контролируемым. — Засохшие. Глина затвердела.
Я присмотрелся. Он был прав. Следы окаменели, вдавленные в глинистый пол, который высох и затвердел до состояния камня.
— Тогда кто стучит? — спросил я.
В ту же секунду, как я произнёс эти слова, стук прекратился. Тишина обрушилась на нас, как обвал. Мы стояли неподвижно, два взрослых мужика в защитных комбезах, с фонарями, рациями и монтировками, и боялись дышать.
А потом из низкого прохода пришёл звук, который я не забуду до конца жизни.
Шёпот. Не слово, не фраза, просто шёпот, как если бы десятки голосов одновременно выдохнули что-то неразборчивое. Это длилось секунду, может, две. Потом смолкло. И снова, через паузу. Выдох. Шёпот. Тишина. Выдох. Шёпот. Тишина. В том же ритме, что и стук.
Лёшка схватил меня за руку. Пальцы его были ледяными и влажными. Он развернулся и пошёл назад, быстро, почти бегом, и я последовал за ним, не оглядываясь. Мы шли по тоннелю, и шаги наши гремели, и эхо множило их, и мне казалось, что позади нас идёт кто-то ещё, но я не оборачивался. Я смотрел на Лёшкину спину, на рюкзак, подпрыгивающий при каждом шаге, и считал метры.
На сто пятидесятом метре, на полпути к выходу, мой налобник мигнул. Я успел подумать: аккумулятор, не может быть, заряжал вчера, и фонарь погас. Я остановился и в ту же секунду погас Лёшкин.
Темнота. Нет, совсем не та темнота, к которой привыкаешь в комнате с выключенным светом. Подземная темнота, абсолютная, физическая, в которой глаза не адаптируются, потому что адаптироваться не к чему. Нет ни одного фотона. Ничего.
— Лёша.
— Я здесь. Запасной.
Я услышал, как он возится с рюкзаком. Щёлкнул карабин. Шуршание ткани. Потом его голос, тихий, сдавленный:
— Антон. Запасной не включается.
Я полез в свой рюкзак. Нашёл запасной «Fenix», нажал кнопку. Ничего. Нажал ещё раз. Ничего. Аккумулятор стоял, я проверял его перед выходом, индикатор показывал полный заряд.
— Рация, — сказал Лёшка.
Я нажал тангенту «Баофенга». Экранчик не загорелся. Рация была мертва.
— Телефон.
Я вытащил из нагрудного кармана смартфон. Экран не реагировал. Кнопка питания, удержание, ничего. Стекло было тёплым, почти горячим.
— У меня тоже, — дрожал Лёшкин голос. — Всё мёртвое. Всё.
Мы стояли в абсолютной темноте, в двухстах метрах под Воздвиженкой, без единого источника света, без связи, без навигации. И тогда я услышал это снова.
Шёпот. Он был ближе. Гораздо ближе.
Лёшка нащупал мою руку и сжал так, что я почувствовал, как хрустнули суставы пальцев. Я сжал в ответ. Мы стояли в темноте, и шёпот приближался, и вместе с ним нарастал тот влажный жар, и запах, тот запах глубокого грунта, и ещё что-то, сладковатое, тошнотворное.
А потом я увидел. Не глазами. Я до сих пор не знаю, как это объяснить. Глаза были открыты, и темнота была прежней, но я видел. Как если бы изображение проецировалось прямо в мозг, минуя зрение.
Коридор. Узкий, низкий, уходящий вниз, всё глубже, глубже, к чему-то, что было внизу всегда, задолго до метро, до Москвы, до всего. И в стенах этого коридора, вмурованные в породу, лица. Десятки лиц. Открытые рты, пустые глазницы, искажённые гримасой, которая могла быть криком, а могла быть чем-то другим. И они шевелились. Губы двигались, произнося одно и то же слово, снова и снова, без звука.
Нет. Со звуком. Это и был тот шёпот.
Они говорили: «Одиннадцатый».
Я закричал. Или Лёшка закричал. Или мы оба. Я не помню. Помню, что мы бежали. В полной темноте, по колено в воде, спотыкаясь о сгнившие шпалы, держась за руки, как дети. Помню, что я ударился каской о край тюбинга и на секунду потерял ориентацию. Помню, что Лёшка тянул меня вперёд, и я слышал его дыхание, рваное, хриплое, со свистом, как у астматика.