Я знал, что не должен. И всё равно на четвёртый вечер позвонил Русику и сказал:
— Суббота. Два часа ночи.
Фрагмент 1. Разговор с Лёшкой.
Лёшке я позвонил в среду, за три дня до вылазки. Не мог не позвонить. Мы с ним десять лет ходили вместе, и тащить в ту рассечку чужих людей без его ведома было бы неправильно. К тому же, я надеялся, что он пойдёт. Глупо надеялся.
Он приехал вечером, после смены, в курьерской ветровке с логотипом на спине, с велошлемом в руке. Сел на кухне, привычным движением сдвинул кружки, положил шлем на стол. Я налил ему чай. Он обхватил кружку обеими ладонями, и я заметил, что руки у него загорелые, сухие, с мозолями от руля. Руки человека, который целыми днями на воздухе.
— Лёш, я тут хочу сходить. На Воздвиженку.
Он не вздрогнул. Не поднял глаз. Просто перестал дуть на чай. Пальцы на кружке замерли.
— Куда именно, — произнёс он ровно, и это не был вопрос.
— Туда. Русик и Димон Сотников просятся. Я им рассказал. Выпил лишнего, проболтался. Теперь не отстанут.
Он поставил кружку. Медленно, аккуратно, точно по центру чайного следа на клеёнке. Посмотрел на меня. Глаза были спокойные, ясные, без упрёка. Хуже, чем упрёк. В них читалось терпение.
— Антон.
— Да.
— Двери нет. Ты сам проверял в ноябре. Стена.
— Знаю. Скорее всего, ничего не будет.
— Скорее всего.
Он помолчал. Потом проговорил:
— А если будет?
Я не ответил. Да и он и не ждал ответа.
— Я полгода, — начал он и запнулся.
Потёр переносицу, собираясь с мыслями.
— я полгода просыпался от того, что в комнате кто-то стоит. Каждую ночь, Антон. Открываю глаза, темнота, и в углу кто-то есть. Не вижу, но знаю. Чувствую. Лежу и не могу пошевелиться. Минуту, две, пять. Потом отпускает. Включаю свет, никого. Это прошло только к весне. К марту.
Он говорил без надрыва, без жалости к себе. Констатировал.
— Я продал всю снарягу не потому, что стало неинтересно. Мне до сих пор снится подземка. До сих пор, когда проезжаю мимо вентшахты на велике, притормаживаю и слушаю, что оттуда гудит. Это не прошло. Но я сделал выбор. Я решил, что не хочу знать, что там дальше. Мне хватило. Понимаешь? Мне хватило того, что я уже видел.
— Понимаю.
— Нет, — качнул он головой. — Не понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы сейчас не собирался вести туда Русика. Русик, Антон. Он два раза в жизни спускался, оба раза по Неглинке, оба раза его тошнило от запаха. Он не знает, что такое подземка. Настоящая. Он думает, это приключение. Аттракцион.
— Димон опытный.
— Димон промальпер. Он умеет висеть на верёвке. Он не умеет чувствовать, когда нужно уходить. Это другое.
Он замолчал и снова взял кружку. Отпил. Поставил. Посмотрел в окно, где за стеклом горели огни Кунцево, жёлтые, оранжевые, домашние.
— Пойдёшь со мной? — спросил я.
— Нет.
Одно слово. Без колебания, без паузы. Как дверь, которую закрыли и заварили.
— Лёш…
— Нет, Антон. Я туда не вернусь. Ни за что. И тебе не советую. Но ты взрослый мужик, и я не стану тебя держать. Только одно скажу.
Он встал, забрав шлем со стола. Повернулся ко мне уже в дверях кухни.
— То, что мы слышали в темноте, помнишь? Когда всё вырубилось? Шёпот?
— Помню.
— Они говорили «впустите». Значит, они внутри. Значит, между ними и нами есть что-то. Стена. Дверь. Перегородка. Что-то их держит. И каждый раз, когда кто-то спускается и открывает эту дверь, он делает щель шире. Ты об этом подумай.
Он надел шлем, щёлкнул застёжкой и ушёл. Я слышал, как хлопнула входная дверь, потом скрип колёс на лестничной площадке, потом тишина.
Я сидел на кухне и думал о щели. О том, что дверь в прошлый раз была закрыта, а теперь, если она вообще появится, может оказаться открыта. О том, что каждый визит чуть-чуть меняет правила.
А потом я достал телефон и написал Русику: «Суббота. Без изменений».
***
Расчёт казался простой. Дверь пропала в ноябре. Прошёл год. Скорее всего, стена на месте. Мы потопчемся, Русик поснимает бетон на телефон, Димон проверит своими приборами, и мы уйдём. Я даже радовался этому варианту, потому что он означал бы, что всё кончилось. Что бы ни было за тем проходом, оно закрылось, и можно жить дальше.