Он навёл камеру в проход и снимал, медленно ведя объективом слева направо.
— Антон. Ты говорил, что на полу следы?
— Были. Босые.
— Сейчас нет. Пол чистый.
Я присмотрелся. Он был прав. В прошлый раз глинистый пол хранил десятки окаменевших отпечатков босых ступней. Сейчас глина была ровной, гладкой, влажной, без единого следа. Как будто кто-то разровнял её. Или как будто она наросла заново, свежим слоем, поверх старого.
Меня продрало. Не холодом, нет, воздух по-прежнему был тёплый, неуютно тёплый для такой глубины. Но ощущение оказалось таким, словно внутри рёбер вдруг стало пусто, гулко, и каждый удар сердца отдавался во всём теле.
— Идём, — сказал Димон. Просто и буднично, как говорил «идём» на промальпе, пристёгиваясь к карнизу на тридцатом этаже.
Я не стал спорить. Потому что знал, что если не пойду сейчас, буду думать об этом ещё год. Ещё два. Всю жизнь.
— Идём.
Мы нагнулись и вошли в низкий проход. Русик шёл последним, и я слышал, как он бубнит что-то себе под нос, то ли ругательства, то ли какой-то стих.
Проход тянулся метров тридцать, потом потолок поднялся, и мы выпрямились. Тоннель стал шире, но изменился характер стен. Тюбинги отсутствовали. Голая порода, тёмная, слоистая глина с прожилками чего-то белого, похожего на кварц. Крепь деревянная, старая, но здесь, в отличие от основного тоннеля, она не сгнила. Дерево почернело, отвердело, стало похожим на эбонит. Я даже постучал по стойке костяшками, и она отозвалась коротким звонким щелчком, как камень.
Грибница, если это была грибница, покрывала стены сплошным ковром. Толщина нарастала с каждым метром. Бледная, слоистая масса с тёмными точками, похожими на поры. Димон поддел кусок ножом, и тот отделился с сухим хрустом. Внутри он был пористым, как хлеб, и от него шёл слабый запах, не неприятный, скорее странный, сладковатый, травянистый, как сушёный чабрец.
— Видал такое? — спросил он.
— Нет. Ни разу.
— Грибы так не растут, — заметил Русик из-за моего плеча. — Я биолог по образованию, если что. Это не мицелий. Структура другая.
Я не знал, что товарищ биолог. Он работал менеджером в «Леруа Мерлен» и никогда не упоминал своё образования.
Тоннель плавно уходил вниз. Уклон был небольшой, градуса три-четыре, но непрерывный. Мы шли уже минут пятнадцать после камеры с кроватью, и я прикинул, что опустились метров на двенадцать ниже её уровня. Значит, мы были на глубине около семидесяти метров. Глубже большинства линий метро.
Газоанализатор Димона пискнул. Он посмотрел на экран и остановился.
— Кислород восемнадцать и два, — буркнул он. — Ниже нормы. Не критично, но на грани. Если упадёт до семнадцати, разворачиваемся.
Я кивнул. Русик тоже кивнул, часто, с готовностью.
Мы пошли дальше. Тоннель сделал поворот, потом ещё один, и на стенах появились отметки. Краской, красной, полустёртой, но различимой. Цифры. «7»… «8»… «9»…
— Номера блоков, — прошептал я.
— Десятый, — произнёс Димон, когда мы прошли очередную отметку.
Следующий участок тоннеля был длиннее. Метров сорок. Стены здесь оказались покрыты грибницей так густо, что контуры породы скрылись полностью, и казалось, что мы идём внутри чего-то живого, через полость в чьём-то теле. Масса слегка пружинила под пальцами, когда я случайно коснулся стены. Тёплая. Сухая на ощупь, но с внутренним теплом, не от окружающего воздуха, а собственным.
Русик перестал бубнить. Он шёл молча, и его шаги звучали иначе. Неровно, с перебоями. Я обернулся и посветил. Лицо приятеля мокрое, а по вискам текли ручейки пота, глаза метались, фонарь на каске дрожал, отбрасывая пляшущие тени.
— Руся, ты как?
— Нормально, — выдавил он, и улыбка, которую он попытался слепить, выглядела криво и жутко. — Нормально, Тоха. Идём.
Димон шёл впереди, и я видел, что он замедлился. Остановился. Луч его фонаря упёрся в стену.
— Тупик? — спросил я.
— Нет.
Я подошёл ближе. И увидел.
— Вот чёрт!
В стене имелась ниша. Неглубокая, сантиметров сорок. И в ней, вмурованное в грибницу, вросшее в неё, утопленное по плечи, стояло тело. Человеческое тело, вертикально, как экспонат в витрине. Голова запрокинута, рот открыт. Кожа, если это была кожа, серая, тонкая, обтягивающая череп. Глазницы закрыты, веки впалые. На теле остатки одежды. Вроде ватная спецовка, брезентовые штаны, сапоги. Одежда тридцатых годов.