— Помогаю хорошему человеку. Не беспокойтесь, Тихон Сергеевич. Все в рамках приличий.
После второй паузы командир «Вербы» произнес уже другим, властным тоном:
— Если не можешь сейчас приехать, изволь завтра с утра в кабинет. Адрес не забыл? Понимаю, Сигалева ты без меня уломаешь, он тебе всегда в рот смотрел, но ни машины, ни денег не получишь. Ишь ты какой резвый, одичал совсем.
Климов растроганно подумал: пропади оно все пропадом. Все равно без дополнительной информации ничего предпринять нельзя. Сказал в трубку:
— Через сорок минут буду. Передайте Оксане Викторовне, пусть ставит тесто.
— Так-то лучше, — похвалил генерал, и Климов будто воочию увидел, как старик самодовольно оглядывается.
Климов хорошо представлял, как действовать дальше, в какой последовательности и в каких направлениях: план вчерне сверстал еще по дороге, в машине, но в нем был один существенный пробел. Даже самому себе он не мог ответить, зачем опять ввязывается, впутывается в эту гнилую скуку, которую поэт когда-то по романтическому преувеличению назвал «вечным боем». Неужто и впрямь, из-за девичьего отрубленного пальчика?
Праздник жизни начинается с денег. В этом Симон Барбье, французский подданный, не сомневался еще в ту наивную пору, когда был смышленым, удачливым пареньком из Замоскворечья, по имени Саша Бубон, и промышлял мелкой фарцой в районе ресторана «Балчуг». Когда денег стало много, убедился в этом окончательно. Деньги, бабки, тугрики, шайбочки, доллары, рублики, франки, солидные фунты стерлингов, смешные итальянские лиры, кредитные карточки, ценные бумаги, банковские облигации и прочее, прочее, прочее, если не молиться на них, а уметь ими с толком распорядиться, превращались в волшебный костыль, с помощью которого даже одноногий инвалид у метро «Баррикадная» получал возможность воспарить в небеса. Деньги — это свобода, порыв, полет и неукоснительное осуществление всех желаний.
Большая удача впервые улыбнулась Саше Бубону в сырой, вьюжный февральский день, когда он, неосторожно втиснувшись в гостиничный лифт, задел локтем солидную матрону в песцовой шубке и она, вскрикнув, уронила на пол бумажный пакет с покупками. Галантно извинившись, Саша Бубон донес даме вещи до дверей ее номера на втором этаже: номер «Б-3» — люкс — запомнил навсегда.
Дама изъяснялась на русском языке примерно так же, как Саша Бубон на французском, но чтобы понять друг друга, им не понадобилось много слов. Чуть косоглазенькая, средних лет упитанная француженка, заглянув в беспощадные глаза удалого фарцовщика, на какое-то мгновение потеряла самообладание и пригласила его в номер, дабы за рюмочкой шерри-бренди сгладить возникшую между ними неловкость. Услышала в ответ гордое:
— Прилично ли, мадам? Мы едва знакомы.
По наитию он сразу выбрал верный тон: он не какой-нибудь жиголо или гостиничный прощелыга, которых тут пруд пруди, нет, он серьезный, задумчивый молодой человек, который, хотя, разумеется, поражен ее прелестями, но склонен соблюдать этикет даже в амурных отношениях.
Дама замешкалась, и он помог ей.
— Можно посидеть внизу в баре, если не возражаете, — и одарил самой сокрушительной из своих улыбок.
Роман между ними затеялся столь стремительно, что уже через неделю Жанна Барбье сделала ему основательное предложение. Она третий год вдовела и была женщиной вполне обеспеченной. Владела несколькими доходными домами в Париже и Льеже, была совладелицей туристического комплекса на Адриатике, а также возглавляла семейную фирму «Барбье-парфюм», по делам которой и посетила Москву. Предложение состояло в том, чтобы им с Бубоном немедленно пожениться. После чего они переедут на жительство во Францию и молодой муженек снимет с нее часть тяжелой ноши, хотя бы по управлению домами и туристическим комплексом. Надо отдать должное Саше Бубону, он не кинулся сломя голову в авантюру, долго прикидывал все козыри. Он был московский воришка, но умом остер, как Ломоносов, и с огромными амбициями, да и эра сладкоречивого Горби уже раскинула над Россией благодатные рыночные крылья. Лишь слепой мог не видеть, какие грядут великие перемены. И все же, оценив все «за» и «против», Бубон решил, что перезрелая красотка и ее мало динамичный бизнес неплохой трамплин для будущего финансового скачка.
Тем более что к самой Жанне Барбье он душевно привязался. Она оказалась сговорчивой, нетребовательной бабенкой, с пустой, как трухлявый пенышек, головенкой, и единственное, чем утомляла, так это запоздалой, буйной, неукротимой похотью. Она так истомилась по натуральному мужику, что, бывало, когда наступал горький миг вылезать из кровати, вдруг заливалась горючими слезами, будто по усопшему.
— Ну ты чего, Жанек, — утешал Бубон. — Надо же дела какие-то делать, не только трахаться.
Умом она понимала, что он прав, но натура требовала постоянного уестествления.
На все формальности, включая составление брачного контракта, к чему Бубон отнесся очень придирчиво, ушло около трех месяцев, и вскоре в Париже, на улице де Рюмье поселился полноценный новый русский француз по имени Симон Барбье.
Второй счастливый случай выпал три года спустя, в оздоровительном круизе на суперкомфортабельном теплоходе «Манхэттен», куда он отправился, чтобы немного отдохнуть от любвеобильной немолодой супруги. Здесь и познакомился с Валериком Шустовым, бизнесменом из Москвы.
На теплоходе две трети пассажиров были туристами из России. Представители гайдаровского, так называемого среднего класса, для которых специально сделали приватизацию, чтобы они потуже набили кошельки и покрепче стали на ноги. Наступило золотое, судьбоносное время, когда новые русские, пресытясь домашним грабежом, с веселым гвалтом ринулись на завоевание старушки Европы. Сорили деньгами по-черному, и где побывали, там уже больше трава не росла. Старый Свет затаился в тревоге, ежедневно вычитывая из газет все более ужасающие сведения о нашествии северных орд. Новые русские гуляли так, словно решили заранее отметить неминуемый день Страшного Суда. Урезонить их не было возможности, потому что за каждую разбитую чашку они платили чистоганом, а это для Европы свято. Вдобавок к ним потянулась европейская молодежь, замордованная общечеловеческими ценностями и угадавшая в дикой северной братве провозвестников зари освобождения от ига труда.
Валерик Шустов путешествовал с двумя корешами, мордоворотами монголоидного типа, а также вез с собой ораву каких-то модельерш, стриптизерок и певуний, которых насобирал с миру по нитке со всех итало-немецко-французских подворий. Угадав в элегантном французике земляка, Валерий Шустов обрадовался, принял его в свою компанию, и у них началась гулянка, которая длилась десять дней подряд. Симон Барбье отделался легким триппером и вывихом скулы (чего-то однажды не поделили с монголом) и остался очень доволен круизом. Он обнаружил в Валерике Шустове солидного, перспективного партнера, для которого десятидневный загул всего лишь хороший повод, чтобы поближе сойтись с французским земляком.
На десятый день утром Шустов пришел к нему в каюту трезвый как стеклышко. Бубон, как чувствовал, с ночи тоже не принял ни капли, хотя на столе стояла початая бутылка коньяку.
— Потолкуем? — спросил Шустов утвердительно.
— Почему нет, — Симон-Бубон тряхнул головой, отгоняя от глаз черных мушек — давление шалило с перепоя.
— Я к тебе пригляделся, — сказал Валерик. — Другой вопрос, какие у тебя планы на будущее. Может, твои планы не совпадают с моими. Но это можно уладить, верно?
За десять дней беспробудной пьянки, когда неизвестно было, кто с кем спал, про нового приятеля Бубон понял одно — крутой парень и капиталом ворочает солидным. И ни у кого не ходит на поводке, сам себе голова, что имеет особое значение. Конечно, он такой же Валерик Шустов, как сам Бубон — турецкий паша. В блуде, в сердечном сотовариществе проскальзывали имена — Гонша, Мурат, — но и эти вряд ли настоящие. Судя по повадке, Валерик Шустов упорно, возможно, с самого рождения носил чужие личины, этот пункт требовал разъяснения в первую очередь.
Бубон, заняв наконец сидячее положение, прямо спросил: