— Ах по найму? — удивился Герасим Юрьевич и, прицелясь (солнце било в глаза), с наслаждением всадил киношнику пулю в бедро.
Не мешкая, он спустился с каталки, стараясь не делать лишних движений. Теперь главная угроза таилась в машине, там наверняка засел водила и еще кто-нибудь, их удобнее встретить стоя, но Герасим Юрьевич опасался, что при спуске с высоты потеряет сознание. В следующую секунду от резкого толчка в спину его повело на сторону, и он решил, что потревожил рану, но тут же понял, что ошибся. Сзади от больничного корпуса шагал растрепанный громила и упорно поливал пространство перед собой из автомата. По тому, как он держал оружие (ниже живота) и как двигался, было видно, что стрелок аховый, и то, что он зацепил полковника, было простым везением. Герасим Юрьевич укрепил локоть на каталке и из нормальной стойки всадил пулю в середину туловища азартного автоматчика. Тот дернул башкой, будто рыгнул, и опустился на колени. Плачущим выражением лица напоминал мальчика, которого обнесли гостинцем.
Герасим Юрьевич разворачивался медленно, будто собственное тело вдруг превратилось в тяжеленное бревно. Успел засечь, как из-за фургона выкатился паренек в бушлате, тоже с автоматом, юркий и неуловимый. Пока полковник поднимал налившуюся свинцом руку с пистолетом, паренек буквально рассек его очередью от плеча до поясницы. Очень обидно: почти отбился — и вот на тебе, нарвался на расторопного мальчонку, который, может, убивал-то первого в своей жизни человека. Падая, Герасим Юрьевич прикинул, что, хотя нашпигован свинцом под завязку (не меньше четырех пулек, а то и больше), но не утратил окончательно способности к движению. Автоматная очередь не вышибла из него дух, он по-прежнему контролировал ситуацию и лишь чрезмерно утомился от беспорядочной стрельбы. Он надеялся, что короткий отдых пойдет ему на пользу, поэтому закрыл глаза и растянулся в позе трупа.
Паренек-победитель, опустив автомат, с изумлением разглядывал поле боя, не понимая, как этот белый кокон, сползший с каталки, которого он подрезал точно так, как делают герои американских боевиков, успел наломать столько дров всего лишь за несколько мгновений. Замирая от горя, мальчик склонился над поверженным Лехой Боровским, человеком, которого боготворил, который взял его в банду и учил уму-разуму, и потрогал разбухший, с неровными краями, кровяной волдырь у Лехи на лбу. Удивительно! Как это все случилось? И если это случилось, то где же на свете справедливость?
От грустных раздумий юного бандита отвлек негромкий оклик:
— Эй, говнюк, повернись!
Он оглянулся — и оторопел. Только что подохший, расстрелянный старик почему-то ожил и пялился на него с земли двумя страшными, красноватыми фонариками глаз — но ведь такого не могло быть! И вон черная изюминка пистолета, проступающая из бинтов.
— Дяденька, не стреляйте, пожалуйста, — попросил мальчуган и в знак того, что у него нет дурных намерений, бросил автомат под ноги. Но полковник его даже не услышал. Поднять руку у него не хватило сил, но нажать на спуск удалось. Пуля угодила юному вояке в пах, он тоненько, как флейта, проголосил, и пополз по клумбе, загребая так, словно надеялся куда-то уплыть.
Герасим Юрьевич тут же впал в забытье, а когда очнулся много веков спустя, то увидел, что картина резко переменилась. Майский день, насыщенный стрельбой и смертью, сменился белым потолком и светлыми плавунцами металлических поверхностей. Его сознание ходило ходуном, и когда он попробовал его закрепить, привести в соответствие с телесной оболочкой, то с удивлением обнаружил, что тела, как такового, у него больше нет. Он не чувствовал ни рук, ни ног, и это было приятно, потому что вместе с исчезновением тела отодвинулись в далекое прошлое боль и страдание. Однако чудом сохраненная пульсация рассудка настоятельно предупреждала, что радоваться пока рановато.
Еще больше он насторожился, когда почти под самым потолком разглядел родное, единственное, милое лицо Жанны, с совершенно безмятежным сиянием глаз. Он спросил:
— Скажи, Жануля, я живой?
Ее губы не шевельнулись, но ответ он услышал:
— Ты не имеешь права умереть.
— Почему?
— Не бросай нас, Герасим, мы погибнем без тебя.
Качка усилилась и по-прежнему у него не было ни рук, ни ног, ни головы, зато возникло подозрительное жжение в том месте, где когда-то находилось сердце.
— Мне сделают операцию?
— Да, мой хороший. Ты выдержишь.
Чудно они разговаривали, оба молча.
— Но мне так уютно здесь, тепло, светло. Нигде ничего не болит. Я боюсь возвращаться.
— Разве ты больше не любишь нас? — спросила она в отчаянии. — Разве мы тебе надоели?
Толчок ответного чувства в нем оказался столь силен, что качели сознания разрушились, и последнее, что он увидел наяву, была улыбка счастья на прекрасном лице жены.
Часть третья
Игнат Кутуевич Жиров — упитанный человечище неопределенного возраста со своеобразной — отдельными кустами — растительностью на голове. Игнат Кутуевич не без основания гордился таким необычным устройством своего волосяного покрова, как особой метой, и редко причесывался, чтобы зря не тревожить черные кустики, торчащие в разные стороны наподобие рожек. Под стать рожкам необыкновенно выразительные, маслянистые, как вяленый чернослив, глаза, излучавшие невыносимую грусть. Наталкиваясь на эти умоляющие глаза, многие дамы из его окружения готовы были немедленно оказать любую услугу их обладателю, но Игнат Кутуевич не злоупотреблял их вниманием, он был политиком.
Карьера у него складывалась как бы по типовой перестроечной схеме. В мирное время он поучился в институте, повкалывал годик на заводе, где обнаружил в себе замечательные черты общественного деятеля. Дальше — комитет комсомола, райком комсомола, райком партии… К восемьдесят пятому году осторожной переступочкой добрался до должности аж секретаря по идеологии, но вовремя учуял, что с появлением Горби режим зашатался и пора линять. Годик еще приглядывался, а потом совершил самый важный поступок в своей жизни — примкнул к будущим региональщикам, у которых на ту пору образовались два явных, неформальных лидера — умнейший профессор-историк Юра Афанасьев и окладистый, как бруствер, красноречивый и обаятельный Гаврюха Попов. Эти два талантливейших демократа вытянули за собой наверх многих из нынешних властителей и богатеев, хотя их самих довольно скоро оттеснили на обочину, к чему они отнеслись, надо заметить, с глубоким философским пониманием: такова логика любой революции, пожирающей своих вождей.
В царствие Бориса мало кому дотоле известный партийный чинуша Жиров неожиданно прославился как несгибаемый борец за права человека. Кульминацией его правозащитной деятельности стало многочасовое стояние в пикете в Риге, где он заработал жесточайший бронхит, от которого долго не мог излечиться. Но игра стоила свеч. Фотография, сделанная корреспондентом агентства «Рейтер», где был запечатлен Жиров с мокрыми растрепанными черными рожками и с плакатом на груди: «Рига — для латышей, Москва — для русаков», — обошла весь мир и сделала его почти таким же знаменитым, как Людмила Зыкина. В чеченскую кампанию Жиров много сделал для разоблачения имперских амбиций русского быдла, но, честно говоря, ходил тогда по проволоке. Обычная публика мало что знает о подоплеке политических борений. Она видела на экране яростного трибуна, читала блестящие статьи Жирова, посвященные трагической судьбе маленького, гордого, непокоренного народа, и никто из почитателей не догадывался, в каком ужасном душевном состоянии он провел тот год. Он панически боялся чеченцев, при одном взгляде на этих загадочных людей с их суровыми, как у посланцев ада, ликами, у него тряслись поджилки, а ведь ему два раза пришлось побывать в самом пекле, в Грозном и Аргуне, в штабах главных чеченских паханов. Он раболепно уверял их в своей преданности, на чем свет стоит костерил продажную московскую сволочь, они отвечали презрительными ухмылками, цедили сквозь зубы любезные слова, и каждую секунду он ожидал, что с него снимут скальп либо запрут в подвал и потребуют выкуп. С другой стороны, постоянные тайные и явные угрозы из левого лагеря, от недорезанных коммунячьих выблядков, которые, против всех прогнозов, набрали большую силу в парламенте. Да что говорить, даже некоторые соратники, заединщики и партнеры поглядывали на него косо, как на выскочку и дуролома. Фигурально говоря, он провел год в добровольном изгнании, как узник совести, редко ночевал дома, мыкался по чужим углам, и каждую ночь его мучили чудовищные кошмары. Однако жертвы и старания окупились с лихвой, не пропали даром. Америка наконец оценила его титанический подвиг, он получил вызов от какой-то сенатской комиссии и три недели провел в благословенной стране, будто в счастливом сне. Вдобавок в качестве поощрения ему предложили прочитать полугодичный курс лекций в университете штата Айова, но Жиров, поразмыслив, отказался. Он не настолько еще укрепился финансово, чтобы бежать. Вслед за американцами опомнились, приметили неукротимого борца за демократию и немцы, подкинули солидную премию «за выдающиеся заслуги в установлении взаимопонимания между народами».