По рассказам того же Пьетро, в армии Эйлии альт Ставоса появились особые отряды, больше похожие на шайки грабителей. Они носили чёрные повязки, вышитые серебром, что должно было означать единство правящих Домов Аркайла — Чёрного Единорога и Серебряного Барса. Называли себя — «правые». Утверждали, что главная ценность для них — единый и неделимый Аркайл под мудрым правлением герцогини Маризы. Они скакали по дорогам, врывались в сёла, оттуда ещё не бежали все жители, грабили, насиловали, убивали. Вешая крестьян на деревьях, зачитывали приговор о том, что, де, пойман очередной кевинальский шпион или наёмник. Кстати, последних ненавидели особой, смертельной ненавистью. Захватив в плен, могли долго издеваться, отрубать пальцы, выжигать глаза, а потом распять на солнцепёке и оставить умирать медленной смертью. Несколько раз «лишённые наследства» устраивали «правым» засады. Честного боя с умелым противникам те не любили и старались уйти, огрызаясь и отстреливаясь.
Но, как бы то ни было, правительственные войска теснили повстанцев. Роты несли потери. Ополчение несколько раз оказывалось под угрозой полного истребления. В каждом доме Вожерона лежал хотя бы один раненый. На рыночной площади установили шатры, там простреленных, проткнутых пиками или шпагами, порубленных палашами складывали рядами на расстеленные одеяла. Реналла хотела выбраться туда, чтобы помогать — менять повязки и смоченные уксусом тряпки на головах у тех, чьи раны воспалились, подносить воду, или растирать снадобья в ступках. Такая работа сейчас почиталась за честь среди вожеронских благородных пран. Говорят, даже герцогиня-регентша изволила появляться под холщовыми пологами, вселяя боевой дух в легкораненых и скрашивая последние дни умирающим. Но неумолимый Бардок строго-настрого Реналле идти в толпу. При необходимости молчаливый слуга прана Гвена умел быть убедительным. «Я и без того не знаю, как буду оправдываться, что позволил вам оказаться в городе, который вот-вот захватит жестокий враг! — заявил он, скрестив руки на груди и буравя Реналлу пристальным взглядом. — Сидели бы под крылышком праны Нателлы и горя не знали. Так нет же, захотелось справедливости!» Пошёл на единственную уступку — позволил Марше приносить тряпки, которые после служанка и госпожа трепали на корпию и передавали лекарям и их добровольным помощникам.
А третьего дня привезли раненого лейтенанта Марцеля, и Реналле всё-таки пришлось вспомнить давно позабытые навыки. Гоняясь за «правыми», летучий отряд «младших сыновей» напоролся на полуэскадрон рейтар. Наёмники сработали на опережение — ударили коней шпорами и устремились на врага со шпагами в вытянутых вперёд руках. Кираса от такого удара защитит, но если клинок направить в лицо, то это — верная смерть. А если промахнулся и конь пронёс тебя дальше, доставай из кобуры «прилучник» и бей в упор. Рейтаров разнесли в пух и прах, ни один не ушёл, но, к несчастью для прана Марцеля, один из аркайлцев успел ударить его палашом. Подставленная шпага сломалась у крестовины. Палаш упал наискось у плеча, сломав лейтенанту ключицу и разрубив два верхних ребра.
Прана Марцеля принесли на носилках. Сутки его душа колебалась на зыбкой грани жизни и смерти. Жар, бред, слабость. Он лишь стонал, когда промывали рану и ротный лекарь тонкими щипцами удалял осколки кости. Реналла и Марша помогали врачевателю, как могли. Полоскали в чистой воде окровавленные лоскуты, подвали корпию. Держали лейтенанта, чтобы тот, не приведи Вседержитель, не дёрнулся, когда шили рану, и не навредил себе.
Не многие верили, что Марцель останется на этом свете, но, видно, святая Маркитта, чей образок он всегда носил на груди, помогла офицеру. Через сутки жар и вызванная им лихорадка приутихли, осталась только слабость. Теперь молодость и здоровье должны были взять верх над хворью, хотя лекарь предрекал, что Марцель останется калекой до конца дней своих. Подвижность к руке не вернётся уже никогда. Не то, что шпагу, он и вилку или нож не сможет правильно применить правой рукой. И ведь такой молодой… Вряд ли кевинальскому прану исполнилось больше четверти века.