Одиночество
Она была уже немолода. Не очень, чтобы стара, но уже и не молода. Ей было шестьдесят два, звали её Эмили Лэйк. У неё не было ни друзей, ни врагов, только маленькая квартирка на Теннеси-стрит, хронический артрит и вставная челюсть. Целыми днями Эмили сидела у окна, подолгу вглядываясь в проходящие мимо муравьиноподобные фигурки людей, пытаясь рассмотреть кого-нибудь знакомого. Она глядела на вот уже тридцать лет не меняющийся пейзаж за окном, сложенный из угла соседнего дома, изъеденного щербинами окон, подъезда, зиявшего, как отверстая пасть неведомого монстра, пары лавочек, где любили посидеть старики, нескольких дохлых деревьев и двор, серый, унылый, пустой.
Зачем она всё это делала. Она сама не знала. Даже если бы промелькнул в толпе кто-нибудь из знакомых, бывших подруг, сослуживцев, начальников или друзей, Эмили не знала, что делать с ними, бежать, кричать, оживлённо обмениваться мнениями – уже поздно, ругать власть, поганого Обаму, дворовых мальчишек и давно умершего мужа не хотелось, им всем и так достанется.
Непонятно кольцо одиночества душило её. Она может хотела бы пообщаться с людьми, поведать им какую-нибудь сокровенную тайну, но… она чувствовала себя ненужной никому. Хотелось бы пойти куда-нибудь развеяться – в бар, ресторан, кино, на худой конец, концерт, но нет, нет, НЕТ! Это всё было УЖЕ БЕСПОЛЕЗНО.
Эмили умирала. Она чувствовала это каждой клеточкой организма, её словно что-то подкашивало изнутри, она болела, нервничала, сомневалась, плакала – всё это давало о себе знать. Она чувствовала, что скоро должна покинуть этот мир, этот чахлый, серый, не нужный ей двор с такими же чахлыми деревцами и куском соседнего дома. Она знала, что миссия её в этом мире исчерпана, пора изменять время и пространство в другой системе отсчёта. Но…
Но она не знала, как она умрёт. Эмили сотни раз прокручивала в мозгу варианты своей смерти, и не могла остановиться на одном из них. Отметала сразу же варианты с авто- и авиакатастрофами, цунами, войнами, несчастными случаями и др. даже простое ограбление она не принимала в расчёт – её квартира была настолько мала, что там просто не умещалась крупногабаритная мебель и модные сейчас штучки-дрючки (которые, по сути, и не были ей интересны) типа DVD-плееров, ЖК-телевизоров. Да и не нужно ей было это всё.
«Как же всё это банально, - подумала Эмили, - «у меня нет ничего, я ничего собой не представляю, и миру я как ничто – неинтересно и обыденно – упаду со стула и сломаю позвоночник или же меня разобьёт паралич, а может откроется каверна, или…»
Но это всё были варианты недостойной, по мнению Эмили, смерти. Раньше в молодости она работала воспитателем в школе для детей с задержкой в развитии, и она знала каково быть одинокой. Скольких ребят, плачущих и трясущихся от холода, не верящих в себя и поражённых психической болезнью, не понимавших своей личности и не могущих поднять свою самооценку, она буквально за ушивытянула в свет, в люди…Некоторые из них стали бизнесменами, директорами крупных фирм, политиками, врачами, педагогами, депутатами, а она… Она медленно ушла вниз..
Вот ей грезится, что она сорок лет назад , красивая, черноволосая, в чёрном жакете и юбке в тон идёт впереди учеников и спрашивает, узнаёт, повелевает, властвует, управляет. В педколлективе её ценили как незаменимого работника; давали самые, казалось бы, безнадёжные классы, и из разбалованных засранцев, двоечников и прогульщиков она делала вполне положительных и адекватных школьников.
Как это ей удавалось, она уже сама не помнила. Видно, былу неё какой-то стержень, власть, позволяющая завоёвывать внимание людей, управлять их мнением, заставлять их делать то, что ей нужно было…
Но это уже в прошлом. Года два назад она помнит, Марк Трэверс, семилетний сын четы Трэверсов, живущих этажом ниже, начал ломать тогда еще существовавшие на детской площадке качели. С каким упоением мальчишка ковырял складным ножом подгнившие, но сохранившие ещё резной рисунок бревна.
Эмили прикрикнула на него («ах ты негодный мальчишка» или что-то типа того), а он повернулся и, показав ей средний палец, произнёс: «Заткни пасть, старая сука». Господи, какой ужас она испытала тогда при мысли, что семилетний ребёнок может ТАК ответить старшему человеку! Что же из него вырастет лет через двадцать? Вор? Начальник? Убийца? («А ну давай все свои деньги, тварь, если не хочешь поздороваться с моим ножичком»!».
Она закрыла глаза, прогнала ненужные и тревожные воспоминания, и…стала вновь семнадцатилетней. Она дома в своей деревеньке Селополоу, в трёхстах милях от штата Мэн, мать ушла за водой, отец на работе, дует лёгкий вечерний бриз, а она Эмили Лэйк, Эмми, как звали её в семье, бежит на своё первое романтическое свидание с Карсоном Лэйтвером, восемнадцатилетним поддонком в кожаной куртке, с длинными напомаженными волосами и манерами Чудовища из фильма «Красавица и Чудовище». Карсон уже тогда имел машину, чем вызывал зависть окрестных мальчишек, особенно когда проезжалпо единственной узкой улице Селополоу, а за ним толпами скакали мелкие мальчишки и девчонки, крича: «Масына! Масына!». Да, его «паккард» 1953 года выпуска был своего рода танком в курятнике, а он местной знаменитостью в Селополоу. Своего рода Гейбл Кларк или Ален Делон.