Удар, просто удар без конкретики, в каждую клеточку тела. Нокаут, оглушение. Том посмотрел на экран телефона, где снова светилось меню. Оскар не желает с ним разговаривать? Оскар не желает с ним разговаривать, знак вопроса в этом предложении более не уместен. Это понимание стало для Тома шоком, разрывом всего, выбившим землю из-под ног. Передумав многое, он не допускал даже сотой доли процента вероятности, что Оскар может не захотеть его выслушать и принять обратно. Ему в голову не могла прийти такая мысль, потому что Оскар всегда отвечал, Том не думал, что может случиться иначе, что дверь, в которую всегда свободно входил, окажется закрытой.
Только теперь Том понял, что всё серьёзно. На протяжении этих трёх недель он умирал, убивался, бился о стены, но жил с непоколебимой уверенностью, что вот он поговорит с Оскаром, и всё вернётся на круги своя. Словно играл в игру, в которой необходимо совершить определённые действия, и тебе гарантирован приз. Но жизнь сложнее и жёстче, и Том оказался к этому попросту не готов. В его мире Оскар всегда, всегда отзывался. Но Оскару надоело держать свою дверь открытой и принимать его, попавшего в неприятности, провинившегося, больного, да какого угодно, неизменно проверяющего его нервы на прочность. Кредит доверия исчерпан.
Дыхание не перехватило, не остановилось сердце, и не было чувства, что останавливается. Но Том ощущал себя так, как ощущает душа внезапно умершего человека – бесконечно потерянным и бесконечно одиноким, холодным в этом мире, в котором его больше никто не слышит. Никто. Один человек, самый-самый. Тот, кто близкий настолько, что уму непостижимо, как так могло получиться, как могли люди из разных миров встретиться и притянуться, срастись, став частями общей истории. Тот, на кого не можно всегда положиться – на кого полагался по умолчанию, кому доверял больше, чем себе, кому доверял своё тело и жизнь, зная, что он их удержит в руках, не разобьёт. С кем был рядом, потому что он не бросил, и хотел быть, потому что это словами не описать, не выразить, насколько много внутри про него и к нему. Том подумать не мог, что Оскар изменит своё к нему отношение. Что всё так закончится, натолкнётся на непреодолимую стену – не препятствие, а нежелание второй стороны продолжать, что страшнее и безысходнее любой беды, которая могла встать на пути. Поскольку можно перевернуть Землю, но нельзя заставить человека захотеть тебя выслушать.
Вторая сторона… Том никогда не воспринимал Оскара как другого, отдельного человека, чьи помыслы загадка. Потому что, пусть не мог знать, о чём он думает, и иногда из-за этого страдал, носил в себе безусловную, не нуждающуюся в осмыслении уверенность в Оскаре, в том, что он – не бросит, не предаст, не сделает больно. Не отвернётся от него никогда, чёрт побери. Оскар так много прощал, так много раз принимал обратно в свою жизнь, что в подсознании Тома неубиваемыми корнями проросла уверенность в том, что он всегда может вернуться, и в нём не могла зародиться рациональная мысль, что однажды Оскар может не простить. Просто перегореть или не захотеть прощать из гордости.
У Оскара есть гордость?.. Вот это открытие – шок, неприятно, больно, непонятно. Конечно, Том знал, что у Оскара есть гордость, что он знает себе цену, но не понимал – что такое его гордость применительно к нему. Ведь Оскар всю их нелёгкую извилистую дорогу был образчиком всепрощения. Когда Том ждал от него гордости и наказания, Оскар прощал и позволял остаться. Но пора Тому понять, что шансы не даются бесконечно. Кто бы что ни говорил, но всё-таки это он отхватил уникальный шанс и сокровище в лице Оскара, а не наоборот. Быть с Оскаром Шулейманом – это не шутка, он не тот, о кого можно вытирать ноги. Том свой шанс на миллиард упустил. Дверь закрылась, мосты сожжены.
Без этой уверенности Том чувствовал себя привидением, облачённым в плоть и кровь, пустым и холодным. Ни на что уже не надеясь, он вызвал Оскара вновь. Звонок оборвался после первого гудка. Чудо не произошло. В его жизни чудес было слишком много, чтобы они в нём не разочаровались и не отвернулись. Дальше сам. Сам, без того, кто был его незыблемым островком в сумасшедшей, постоянно разваливающейся и переворачивающейся жизни. Жизнь снова развалилась не на куски – на прах, но в этот раз развалилось то, что всегда, с далёких наивных девятнадцати лет, было незыблемым.
Джерри разрушил его жизнь. Но Том не мог на него злиться и с пеной у рта обвинять во всех бедах. Пены бешенства вовсе не было, как и злости. Даже на самого себя. Только опустошение и осознание, что потерял лучшее, что было в его жизни, и «просто» не получится.
- Том, я стучал, но ты не ответил.