Но мысли читать никто не умеет, и вслух Том сказал:
- Папа, пожалуйста, не обвиняй меня. Я и так у себя всегда и во всём виноват.
- Хорошо, - не став спорить, кивнул Кристиан. – Надеюсь, ты в силах справиться самостоятельно с тем, что происходит в твоей жизни. Но, Том, помни, что ты всегда можешь обратиться ко мне, неважно, насколько поздно и кто виноват.
- Да, я знаю. Спасибо за это.
Том попросил отца оставить его одного, сказав, что хочет немного вздремнуть, поскольку ночью спал плохо. Но оставшись в пустой комнате, той самой спальне, где они с Оскаром в пылу страсти сломали кровать, за что ему было так стыдно, Том не сдвинулся с места. Сидел на краю уже новой кровати, поставленной у другой стены, где прежде стоял стол, и держал в руке бесполезный погасший телефон, невидящим взглядом глядя вниз. Без чувств, он как будто оцепенел, замёрз и даже сердечной боли не ощущал. Полный анабиоз с отсутствием смысла, потому что его смысл, как оказалось, нужен ему одному. Потому что никто больше не ждёт. Оскар не ждёт, не хочет больше его знать. Самое страшное, что он имел полное право отказаться от него после всего, что было. Кто бы на его месте вытерпел так много? Том не мог его осудить, но и понять не мог, потому что Оскар обещал – никогда не отпускать. Оскар говорил, что для него ничего не имеет значения, и с поразительной рассудительностью и нестандартным подходом подходил к каждой неприятности на их жизненном пути. Но и у его выдержки есть предел. Он обманул, обещая до конца и несмотря ни на что, ему надоело. Сказка кончилась, Король заебался, Золушка получила свободу и пинок под зад. За всё спасибо Фее Крёстной с задатками искуснейшего Серого Кардинала.
Оскар устал его прощать. Так мало слов, так мало смысла, чтобы продолжать борьбу. Ради чего? Оскар обещал, обещал – никогда не отпускать, почему он поверил? Почему Джерри не показал, что будет, если он не одумается, прежде чем воплощать свой жестокий план в жизнь? Ему и такое под силу. Том понял бы и… Ни черта бы он не понял. Для понимания ему необходим удар в болевую точку, это обязательное условие.
Оскар не позвонит и не приедет. Только безжалостный прямоугольник заблокированного экрана чернеет в руке, убивая в душе цветы, ещё утром тянувшиеся к солнцу, бывшие полными сил.
Оставив телефон на покрывале, Том поднялся на чердак, тихо прикрыв за собой дверь с круглой ручкой, какие, кажется, ныне уже и не производят. На чердаке как всегда тихо и пахнет временем, счастливыми моментами, зацепившимися за отжившие свой век предметы, когда-то бывшие частью настоящего. В солнечном свете танцует пыль, непобедимый враг любой хозяйки и вечный верный спутник забытых мест, укрывающий собой, как тёплым одеялом, то, что отринули люди. Брошенные вещи, игрушки, одежда и всё что душе угодно. Брошенный он. Только вещи не забыты, бабушка с дедушкой бережно хранят их и помнят историю каждой, многие в свой час обретают вторую жизнь. А он не нужен.
Том сел на деревянный, местами скрипучий пол, обняв колени, и оглядывался по сторонам, закусывая губы. Помнил, словно это было вчера, как они с Оскаром разбирали здесь старые вещи, вернее он разбирал, а Оскар был рядом. Как пытался играть на гитаре. Как затеял костюмированную игру в испанца с полным погружением. Как они танцевали под дождём, а потом неистово трахались, сдирая его спину об обшивку стен. Полтора года прошли с тех пор, семь месяцев из которых он снова потерял и в итоге потерял всё.
Том коснулся губ. Помнил пьянящий вкус поцелуев и прикосновения пальцев. Прикосновения сильных, покрытых яркими «рукавами» рук и как изучал хитросплетения чернильных рисунков подушечками пальцев. Фирменную усмешку и ухмылку. Прищур зелёных глаз самого племенного кота. Перенесшись по рельсам памяти в то время, когда был не один, Том обнимал себя за плечи, забывая на сладко-пудровые обманчивые мгновения, что это его собственные руки. Но у сладости горькое послевкусие.
Так ярко всё помнил и больше всего на свете хотел вернуться в то счастливое время, когда медовый месяц, путешествия по миру без необходимости о чём-либо заботиться и Оскар рядом, смотрит на него, улыбается, и он сам улыбается, как ясное солнце в прекрасной вышине. А лучше, чтобы то время было его настоящим, чтобы проснулся и, сбиваясь от эмоций, пересказывал Оскару, какой дурной сон ему приснился, а потом бы они обнимались в тёплой после ночи постели и, наверное, не только. Том опустил руки, чтобы не тешить себя мучительной иллюзией, и ей на смену пришёл затхлый холод пустоты. Неужели ему остались только воспоминания?