- Помощь женщинам Афганистана в выезде из страны для получения образования, профессии, работы и возможности жить нормальной безопасной жизнью, - выдал ответ Том.
На лице незнакомки пронесся отпечаток удивления, пущего интереса и уважения.
- Помощь афганским женщинам? – переспросила она.
- Да, - подтвердил Том. – Я мог бы пожертвовать только свои деньги и сидеть спокойно, думая, что помог, но – это был бы только я. Мне хотелось сделать что-то большее, поэтому я вышел сюда и работаю за идею.
- Ты же говорил, что пришёл сюда для смены обстановки? – влезла Лея, его первая клиентка, которая почти каждый день ходила этой дорогой и подходила поболтать.
- Я не хотел говорить правду, - без заминки ответил, скромно и смущённо опустив глаза. – Не хотел использовать своё имя для привлечения средств и превращать работу в показную акцию.
- Ты такой милый, что я сейчас расплачусь, - улыбнулась Лея. – Но я пропустила – кому ты хочешь помощь? – нахмурилась она любопытно.
- Женщинам Афганистана, - ответила синьора, с которой Том изначально разговаривал.
Рядом с ней стояла другая женщина, подошедшая, заинтересовавшись тем, что тут происходит. Том подхватил и развил мысль:
- Мне грустно и горько от того, что есть люди, которым недоступны такие привычные базовые вещи, как образование. Девять лет – и всё, двери закрыты. А девять лет это дети, дети, которых уже могут сватать и даже выдавать замуж. Их жизнь буквально изменилась в один день, когда сменилась власть. Это ужасно. Никого из них не спросили, как они хотят жить, и теперь не спросят, - вдохновенно вещал Том. – Они не могут бороться, потому что за непослушание убивают, за любое нарушение правил и норм калечат и убивают. Они боятся, и их нельзя не понять. Но полностью понять может их лишь тот, кто одна из них. В моей жизни был ад, но он длился три недели, было время бесправия, но и оно закончилось, не перемолов меня в порошок, а у них такова жизнь, целая жизнь без надежды, преподносящаяся как норма. Большинство из нас не могут представить, каково жить с выбором: жизнь в кошмаре или жестокая смерть. Каждый день. Это страшный, несправедливый выбор, перед которым не должны вставать ни в чём не повинные люди.
Народ подходил, собирался вокруг Тома, в основном женщины, привлечённые половой солидарностью и жалостью к сёстрам, но среди них затесался и мужчина. Том толкал и толкал речь:
- Мир заботится о правах и свободах одних, но закрывает глаза на других, - говорил и жестикулировал у груди, смотрел на разных людей, не успевая удивляться тому, что в нём внезапно пробудилось мастерство оратора.
Хорошее мастерство, судя по тому, что ему внимают, к нему подходят случайные прохожие, увеличивая группу слушателей, и сам себе верит. Том умел вживаться во что-то настолько, что сам верил своим словам, потому звучал неподдельно, надрывно, сильно.
- Я видел фотографию, на которой женщина с, как я думаю, своей дочкой, которой не больше двенадцати лет, и она держит в руках табличку с надписью: «Она продаётся». Эта девочка, которую не на что содержать, которая обуза для семьи, и которую не ждёт ничего хорошего. Второй моей младшей сестре тринадцать, и мне страшно об этом подумать. – Так вжился в речь, что глаза увлажнились, облизнул губы. – После этой фотографии день я был разбит. Мой мозг отказывался верить, что подобное происходит.
Подошёл ещё один представитель мужского пола, высокий молоденький парень с крашеными в яркий цвет вьющимися волосами.
- Я посещал школу меньше года, поэтому немножко понимаю, что в этом плане чувствуют те девочки, и понимаю её важность. Школа это не только знания, их можно получить и дома, вот только их не учат, поскольку не нужно быть учёными для отведённой им роли. Школа – это социализация, важная ступень понимания жизни. Без образования можно жить и даже успешно, я тому пример, но они лишены не только возможности получать образование, но и зачастую медицинской помощи, права работать, думать иначе, любить, хотеть, чувствовать дуновения ветра на коже, - Том провёл рукой по предплечью. – Они должны повиноваться и молчать, даже когда бьют. Конечно, правильнее поменять систему. Но я не политик и не революционер. И пока система будет меняться, сколько их сгинет? Они хотят жить уже сейчас. Всем не помочь. Но даже одна спасенная жизнь стоит любых усилий.