Огромный, еще недавно зиявший в лунном свете кратер Черного Дома наполняли теперь предметы, не отвечавшие общему его настроению. Запустение миновало, Дом прислушивался, словно обзаведясь ушами.
А прислушиваться, по чести сказать, было к чему. Всю последнюю неделю, а то и дольше, лес отзывался эхом на стук молотков, взвизги пил и выкрики лесорубов.
Достаточно близко к Дому, чтобы наблюдать за ним, оставаясь невидимыми, но и в достаточно безопасном отдалении от него, десятки мелких лесных зверушек – белок, барсуков, мышей, землероек, ласок, лис и птиц всевозможной раскраски, – забыв о племенных своих распрях, безмолвно сидели, навострив уши и следя за каждым движением. Сами того не зная, они образовали неровный обод из плоти и крови и, затаив дыхание, вглядывались в руины Черного Дома. В руины, и в странные вещи, заполнившие их.
Часы текли, живое кольцо это становилось все плотнее, пока не настал день, когда на всю округу опустилось безмолвие, в котором дыхание зверушек и птиц звучало как рокот моря.
Озадаченные тишиной (то было время, когда рабочие уже удалились, а гости еще не прибыли), они вглядывались (эти десятки глаз) в Черный Дом, ныне являвший миру лик настолько невероятный, что прошло немало часов, прежде чем звери и птицы решились нарушить молчание.
Глава девяносто седьмая
Две дикие кошки, от которых ложились на землю зловещие тени, стряхнули наконец оцепенение, напавшее на десятки завороженных лесных тварей, и с почти невероятной украдчивостью поползли, прижимаясь друг к дружке, вперед.
Все остальное зверье неотрывно следило за тем, как они выскользнули кошачьей тропой из настороженного леса и добрались до северной стены Черного Дома.
Здесь они задержались надолго – сидели, укрытые пышными папоротниками, из которых торчали только их головы. Казалось, что головы эти крепятся к телу на славу смазанными шарнирами, так гладко поворачивались они то в одну, то в другую сторону.
В конце концов кошки, словно повинуясь единому побуждению, запрыгнули на мшистую верхушку стены. Они и раньше вспрыгивали сюда много раз, но никогда еще с этого привычного места не открывалась перед ними картина столь невиданной метаморфозы.
Все изменилось, и однако же, не изменилось ничто. На миг кошачьи глаза встретились. И столь острая проницательность светилась в них, что зябкая дрожь наслаждения прокатилась по спинам кошек.
Перемены затронули всё. Ничто не осталось прежним. Там, где прежде возвышалась груда позеленевших отесанных камней, теперь стоял трон. Старые, все в патине, доспехи свисали со стен. Откуда ни возьмись, появились столбы с фонарями, огромные ковры и столы, по колено утопающие в болиголове. Конца переменам не было.
Но дух, который пропитывал здесь все и вся, остался прежним. То был дух несказанной заброшенности, которой никакие новшества отменить не могли.
Кошки, сознававшие, что все взгляды прикованы к ним, понемногу набирались смелости и в конце концов, соскользнув по укутанной в плющ стене, буквально улыбнулись всем телом и взвились в воздух, охваченные сразу и возбуждением, и гневом. Возбуждением, вызванным тем, что перед ними открылся новый мир, который еще предстоит обжить, и гневом на то, что их потаенные тропы, зеленые логова и излюбленные приюты сгинули навсегда. Заросшие развалины, в которых кошки привычно видели часть своей жизни, – еще с поры, когда они, маленькие вспыльчивые комочки, отпихивали друг дружку носами и дрались за теплое место у живота матери… эти развалины вдруг стали другими, теперь они требовали исследований и освоения. Мир новых ощущений… некогда звеневший от эхо, а ныне приглохший, поскольку его покинула пустота.
Куда подевался длинный выступ – длинный и пыльный выступ, весь в гирляндах листовика? Он исчез, а то, что его сменило, никогда не ведало отпечатков кошачьих тел.
На месте выступа возвышались фигуры, не поддающиеся пониманию. Дикие кошки, все больше смелея, принялись возбужденно метаться туда и сюда, но и на бегу не утратили они гордой осанки – головы их были подняты настороженно и барственно, отзываясь одухотворенной разумностью.
Что это за огромные фестоны ткани? А этот замысловатый навес из белых, как кость, ветвей, протянувшийся над их головами от самой крыши? Или это не ветви, а ребра гигантского кита?
Теперь кошки, совсем уже осмелевшие, повели себя до крайности странно – они не только перескакивали с места на место, словно играя в «делай как я», но и самым немыслимым образом свивали гибкие тела. Кошки то пробегались вдоль противоположных краев поседелого ковра, то сцеплялись в якобы нешуточной драке, то вдруг отпрядывали, словно с общего согласия, предоставляя подруге возможность поскрести задней лапой за ухом.
Между тем в кольце наблюдавших за ними тварей никто не шевелился, пока вдруг, без предупреждения, лиса не протрусила с самой его окраины, не запрыгнула в одно из стенных окон, и не уселась, добежав до середины Черного Дома, на дорогой ковер и не затявкала, задрав острую, желтую мордочку в небо.
На лесных существ это подействовало как удар набатного колокола – сотни их мгновенно вскочили на ноги и минуту спустя заполонили собою все.
Впрочем, не надолго, ибо едва лишь дикие кошки, выгнув спины, заворчали на лису и прочих незваных гостей, как произошло нечто, заставившее птиц и зверей вернуться в свои укрытия.
Небо над Черным Домом вдруг наполнилось разноцветными огнями. Это шел на посадку авангард воздушной флотилии.
Глав а девяносто восьмая
С изяществом соступая на землю из многоразличных машин, сверкающие красавицы и сверкающие чудовища сбивались, подобно колибри, в стайки и то скрывались со своими спутниками в тенях, то вновь появлялись из них, и всё щебетали, и глаза их расширялись от предвкушений, ибо люди эти изведали нечто такое, чего прежде не знали… ночной полет. Раскидистые леса, острое чувство страха, ожидание и дрожь неизвестности, омуты тьмы, заводи сверкающего света, воздух, прерывисто вдыхаемый и с облегчением выдыхаемый, – с облегчением, вызванным тем, что ты все-таки не один, хоть звезды сверкают в холодном небе и змеи таятся в руинах.
Одна ослепительная волна за другой вливались в дверные проемы Черного Дома, и все головы невольно поворачивались к горящему в центре его костру, со тщанием сложенному из можжевеловых веток, которые, сгорая, как сгорали они сейчас, источают пахучий дым.
– Ах, дорогой, – произнес голос из тьмы.
– Что такое? – ответил голос из света.
– Как это волнительно. Где ты?
– Здесь, с твоей крапчатой стороны.
– О, Урсула!
– Что ты?
– Подумать только, и все это ради того юнца!
– О нет! Ради нас. Ради нашей услады. Ради зеленого света на твоей груди… ради бриллиантов в моих ушах. Все эти краски. Весь блеск.
– Это примитив, дорогая. Примитив.
Вступает еще один голос:
– Такое место только лягушкам и годится.
– Да, да, но мы впереди.
– Впереди чего?
– Мы авангард. Посмотри на нас. Если мы не само изящество, так кто же тогда?
Новый голос, мужской, так себе голосишко.
– Это двустороннее воспаление легких, вот что это такое, – сипит он.
– Ради всего святого, поосторожнее с ковром. Он с меня ботинок стянул, – предупреждает сипящего друг.
С каждым мгновением толпа все густела. Гости по большей части устремлялись к можжевеловому костру. Десятки лиц мерцали и подрагивали, повинуясь капризам пламени.
Если бы праздник устроила не Гепара, несомненно, нашлось бы немало таких, кто осудил бы его, как расточительное щегольство… сама еретичность происходящего растравила бы многие души. Но как ни крути, Черный Дом со всеми его неудобствами был словно создан точь-в-точь для такого случая. Ибо сам он остался неизменным.