Посещения происходили через день, реже — два. И в эти дни «отдыха», возможно от отчаяния, а может быть, и потому что кукушка поехала, я начала подкатывать к волку. Сначала я просто садилась, облокачиваясь на прутья решетки между нами, а затем мы начали разговаривать. Ну как «мы» — я болтала, а он оставался молчаливым слушателем. Я назвала его Найт. Ему, похоже, это понравилось. Он был шокирован и задумался, а услышав, что его имя означает «ночь», махнул головой в знак согласия.
Я рассказывала ему о своей жизни на Земле — о том, как ходила в школу, как впервые поцеловалась, о своих взлетах и падениях в работе и бизнесе, о единственном человеке, от которого хотела детей, и своей радости, что этого не случилось. Ведь он мне изменял с моей подругой.
В эти моменты, когда я делилась своими воспоминаниями, я чувствовала, что, возможно, внутри меня все еще есть жизнь, несмотря на всю боль и страдания, которые я испытывала здесь.
Плавно мой рассказ перетекал на этот мир — я делилась с Найт своими приключениями, тем, как здесь оказалась. Иногда я пела ему свои любимые песни и читала стихи, пересказывала фильмы, которые когда-то вдохновляли меня. Оказывается, наш мозг — очень странная штука. Он помнит столько всякой дичи, что порой жалеешь, почему нельзя стереть лишнее, как с жесткого диска.
Сначала Найт не реагировал на меня, но вскоре он начал ложиться головой в мою сторону. Я стала замечать его эмоции. Да, именно так — эмоции на морде животного. Когда я поняла, что он понимает, о чем я говорю, я просто зависла. Он хмурился, когда ему что-то не нравилось, закатывал глаза, когда я пыталась доказать себе что-то и приходила к неверному выводу, словно говорил: «Ну как ты могла такое допустить?» или «Ну что за дура?».
Когда я плакала, он поскуливал, и однажды даже засмеялся надо мной. Я тогда так распалялась о несправедливости системы, что прикусила себе язык. А он тихо, едва различимо засмеялся, будто стесняясь, и прикрыл морду лапой. Тоже мне, мистер деликатность.
— Слушай, Найт, знаешь, единственное, что мне нравится в вашем мире, — это природа и количество населения. Тут в городе около ста домов, а у нас города, насчитывающие тысячи… Шумно, грязно, громко — вот как можно охарактеризовать наш мир. Здесь хочется жить. Жаль только, не мне.
Так и проходили наши дни, недели. Я либо говорила обо всем, что приходило в голову, а потом пела песню по теме, либо просто лежала, уткнувшись носом в стену, пытаясь отойти от вчерашнего. Найт в такие моменты все чаще поскуливал — будто успокаивал. Мне хотелось верить именно в это. Он стал моим оплотом в океане отчаяния и боли, который не давал окончательно свихнуться.
Несколько раз я видела, как он рвал оступившихся орков. Резкий рывок, и вот уже труп без головы у его лап. В такие дни оставшиеся в живых убегали, а после к нему заваливалась толпа, чтобы отомстить. Но я видела, что он был рад хоть немного проредить этих тварей — его глаза загорались и сверкали, словно драгоценные камни. Однако я также замечала, как эти самые глаза становились безжизненными, каждый раз, когда меня приносили от палачей. Я шептала ему, что все хорошо, что мне больше не больно, что осталось чуть-чуть, и все прекратится. Но с каждым разом становилось все хуже, и все тяжелее удавалось его успокоить и растормошить.
Но как бы не хотелось врать даже самой себе — я устала. Моя прошлая жизнь с каждой экзекуцией превращалась в выдумку, в фантазию. Мой мир сузился, от холода камеры и соседа-волка до боли и последующей за ней агонии. Наверное, поэтому после очередного моего пробуждения я решилась на безумство. Или, может быть, я сама стала безумной.
— Найт, Найт, — дождавшись, когда он откроет глаза, я просунула к нему обе ноги. — Найт, оторви мне ноги, а? Ты же можешь сделать это быстро, я видела. Боль я перетерплю, научилась терпеть и обещаю, не буду кричать. Просто, я устала. Найт. Я больше не могу. А так, может, быстрее закончатся жизни, и я отмучаюсь. В этом гребанном мире самоубийства запрещены. И ты поешь. Смотри, какие окорочка. И не сильно грязные. Меня моют каждый раз. Пожалуйста.
Он ничего не ответил. Лишь отвернулся. Мне же осталось только забиться в угол. Я давно перестала плакать и жалеть себя, как и смотреть в характеристики — их слишком много до конца этого ада. Перестала надеяться на что-то. Будущего нет, как и прошлого. Есть только холодная темница и боль.