У него отсутствовал аппетит, однако временами в желудке образовывалась сосущая пустота. Ее предстояло чем-то заполнить, ибо она, напоминая о себе, не давала покоя. И хочешь, не хочешь, но надо было идти в гастроном. Сама процедура одевания, а потом раздевания, казалась ему непреодолимой. А люди, которых можно встретить по пути! Больше всего ему не хотелось выходить на улицу днем и встречаться с людьми. Его раздражали вылупленные глаза бездумно глазеющих на него прохожих, он тяготился назойливостью человеческого общества.
Преодолевая ужас похода за продуктами, поздней ночью, когда наступал отлив встречных лиц, он приходил в расположенный неподалеку супермаркет «Сільпо» и закупал съестных припасов на неделю. Но и эти ночные вылазки все труднее давались ему. Случалось, он ошибался в своих расчетах, и к досаде, натыкался на случайных встречных. В последний раз, купив несколько вместительных пластиковых мешков, он приобрел продуктов, которых ему должно было хватить на месяц. Теперь его ничего не связывало с внешним миром. И ему не надо было ничего, кроме самобытия.
Он ничего не читал, и у него обострилось чувствительность зрения, даже тусклый свет резал глаза. Поэтому и днем и ночью в спальне у него были плотно занавешены тяжелые, непроницаемые для света портьеры, для надежности, сколотые посредине английской булавкой. Укутавшись в тишину, он лежал в темноте без мыслей и желаний, наслаждаясь безграничной личной свободой.
Блаженный покой переполнял его, он упивался тишиной, вкушая до бесконечности непередаваемые ощущения освобождения от подчинения времени. У него не было календаря, а электронные часы он выключил, избавив себя от этих орудий пыток современного человека, раздирающих жизнь на дни и минуты. И не было у него больше ни унылого утра понедельника, ни тянущихся до бесконечности воскресных дней, с неотвратимой угрозой приближающегося понедельника. Теперь он по собственному усмотрению распоряжался собой и стал величать себя Властелином времени.
С какой отрадой он думал о том, что теперь у него нет необходимости находиться в окружении людей, не надо ни с кем общаться, постоянно следить за собой, держать лицо, изображать чувства, демонстрируя сожаление или участие, подбирать слова и думать об одном, поскорей бы остаться наедине с собой, ‒ чтобы быть собой. Больше всего он хотел забыть обо всем на свете, и быть самим собой, и это ему удалось.
Его мечта о неограниченной свободе сбылась. Кажется, он никогда не знал, что такое настоящая свобода, каково это чувствовать себя самым свободным на свете. Жить в своем собственном мире, делать то, что хочешь, быть хозяином своей жизни. Ну, что, что́ может быть прекрасней? Но, порой ему казалось, что он заблуждается. Нельзя жить в мире людей и быть свободным от них. Какая чепуха! Чего только в голову не прейдет от безделья.
Он разгуливал голый, как правда, по комнатам, считая обнаженное состояние единственно подходящим для домашней обстановки и находил удовлетворение в своем собственном, ограниченном стенами квартиры, мире простых вещей. Окружающие его неодушевленные предметы стали понемногу примирять его с действительностью, и он начал отыскивать в них ненавязчивое очарование мелочей, а затем и более глубокую суть, чем видится на первый взгляд. Вещи, как и люди, имеют свою судьбу и свое предназначение. Ему стало казаться, что вещи умеют слушать и будто живые, безропотно тихо страдают, когда он оставляет их не на своих местах.
Спустя некоторое время он перестал слоняться по квартире. Не испытывая голода, он почти ничего не ел и пребывал в каком-то странном состоянии, будто вне тела, ощущая себя человеком, поднявшимся на высший уровень человеческого самосознания, раннее ему недоступный. Как сторонний наблюдатель, он отметил несвойственную ему леность своих мыслей, каждая из которых теперь существовала как бы сама по себе. Незаметно появляясь, они так же незаметно исчезали, будто тонули в омуте его сознания, и ему не хотелось сосредотачиваться на них.
Сутками напролет он валялся в постели, лежал, моргая глазами, и несмотря на это, чувствовал себя утомленным. Он утратил желание что-либо хотеть, и вскоре у него в голове образовалась блаженная пустота, родственная безумию, и он стал подолгу просиживать у окна. Он впервые открыл для себя, насколько прекрасен полет снежинок, парящих за стеклом, словно в невесомости. Прошло немного времени, и они ему надоели.
Дни шли за днями и казалось, происходит бесконечное повторение одного и того же дня. В белом багете окна застыл зимний пейзаж: ломанная линия городского силуэта на фоне серого неба, голые деревья, слякоть и грязь вокруг. Белый снег на лету таял и дальше падал дождем. Озеро за окном застыло в своем совершенстве, оно лежало пред ним, как на ладони, будто его собственность. Летом, по утрам, когда синева еще не успевает наполнить небеса, зеркало озера играет перламутровыми оттенками жемчуга. Увидев однажды это чудо, кто-то, с поэтическим складом души, назвал его жемчужиной Виноградаря.