Приближаясь к зениту своей самости, он окунулся в некое подобие сна без сновидений. Его собственное «я» стало для него совершенно эфемерным, сознание расширилось, и стены реальности рухнули. Он представлял себя полем, тихим и скорбным, поросшим степными травами. Ему слышалось, как над ним веет ветер, тихо шелестя иссохшими стеблями лебеды. Ему казалось, что кусты перекати-поля, растущие на нем, отрывает от корня суховей и гонит их серые колючие шары по черной выжженной земле. Глядя, как они, удаляясь, пропадают вдали, он ощущал себя женщиной-матерью, навсегда разлучавшейся со своими детьми, уходящими в неведомые дали. Матери всегда тяжело видеть, как уходят ее дети.
Мысли-мысли, летучих дум небрежные созданья…
* * *
Звезды, волшебство ночи, а ночь – повелительница снов.
Одной из бесконечно долгих ночей Павел пришел к выводу, что главным сокровищем ночи являются звезды. По ночам, либо среди дня, его унесло в чудесные края Сна. Его сновидения, расцвеченные всеми красками реального мира, с осязательностью действительно происходящего, не отличались от реальности. Они были лишены не поддающегося логике сюрреализма, полонившего сознание большинства спящих, и изобиловали интересными встречами и разговорами с неизвестными людьми, общение с которыми оставляло ощущение их, не вызывающей сомнений, материальности. Во сне он перемещался в пространстве и времени, и жил в другие времена. Но краток сон в мире грез, проснувшись, он все забывал, неимоверно уставший от жизни во сне.
Из всех своих снов он помнил один, да и то урывками. Однажды подростком жарким летним днем он поднялся на Лысую гору и заснул там на ее вершине, среди высоких трав. Ему приснилось, будто он на шабаше ведьм на горе Килиманджаро. Колдуны, волшебники, маги и чародеи слетевшись сюда со всей Африки, присвоили ему имя Тунгата, что в переводе с языка зулу означает: Борец, а на языке исиндебеле, ‒ Тот, кто ищет. Там, в белых снегах Килиманджаро на высоком ложе эбенового дерева, покрытом леопардовыми шкурами, он понял, что его призвание делать добро, а Родина ‒ весь мир, потому как Африка сердце нашего мира, издавна и по праву она считается колыбелью человечества.
Сон ‒ вояж в подсознание. Подсознательное играет в жизни гораздо бо́льшую роль, чем принято думать. И когда по ночам Павел слышал бой барабанов, ему казалось, что он снова в Африке и тамтамы из далеких джунглей зовут его на помощь. Но жизнь прозаичнее сна, то средь ночи в колодце двора выбивали половики его чистоплотные неандертальцы-соседи.
* * *
В этот раз ему снилось, будто он нескончаемо долго ехал куда-то в карете о шести рысаков. Уныло скрипели рессоры, и кони мерно печатали булыжник мостовой. Было холодно и мозгло до ломоты в костях, а снега-то этой зимой не было ни разу. В ногах на медной сковороде, укрепленной на закопченной треноге, пунцовыми отсветами рдели уголья, отбрасывая отсветы на бирюзовый атлас обивки. Он утопал в сафьяновых подушках лебяжьего пуха, даренных тетушкой Марфой, почти неразличимый. Партикулярное платье к тому располагало, все колера в тон. На нем был жемчужно-серый камзол, расшитый серебром и жабо из брюссельских кружев выдержанных в пастельных тонах. А крепкие икры плотно обтягивали белые чулки с ажурными стрелками.
«То, во что ты одет, означает, кем ты есть», ‒ оглядывая себя, подумалось ему. То, что он сливается с обивкой фаэтона, ему было все равно. Его ноги, обутые в башмаки с фигурными серебряными пряжками были невелики, верный признак породы. Краем сознания Павел отметил, что он невысок ростом, телосложения крепкого и соразмерного, движения его сдержаны и точны, а кружева жабо и манжет подобраны со вкусом и одежду свою он носит с той уверенностью и простотой, которые даются долгим опытом светского человека. Словом, истый комильфо, хотя в военном мундире он бы чувствовал себя намного уютнее.
У Павла вдруг возникло странное предчувствие, что в эту карету он сел молодым человеком, а выйдет из нее стариком. Отчего-то он был уверен в том, что предчувствие его не обмануло. Есть предчувствия, которые никогда не обманывают, и он это знал. От этой сторонней и, по сути, несуразной мысли, его проняло ознобом. Он укрыл ноги медвежьей полстью и в задумчивости достал осыпанную бриллиантами табакерку, но передумал и сунул ее обратно в карман.