Кто-то невидимый добавил громкости на акустической системе и агрессивный черный рэп с рваными негритянскими скороговорками сменился белым: Потап и Настя Каменски принялись наперебой выкрикивать свои примитивные рифмы. Басы беспощадно били по ушам, как оплеухи.
Среди стоящих Павел безошибочно выделил двух лесбиянок. С ориентацией у Павла было все в порядке, но он остро ощущал тот сексуальный вызов, который бросают мужчинам красивые лесбиянки. Интересно, почему?.. Вероятно, потому, что никому из них, никогда не завоевать их любви. Одна, была в настолько короткой гофрированной юбочке, что из-под нее виднелись белые кружева трусов. Невольно притягивали взгляд ее серьги необычайно яркой бирюзы, чудно гармонирующие с ее фиалковыми глазами. «Бирюза – зловещий камень, ‒ с неожиданно нахлынувшей грустью подумал Павел. ‒ Столетиями бирюза растет на костях людей, умерших от безнадежной любви».
На другой приверженце однополой любви, по какой-то причине была мужская шляпа, черный кожаный жилет, багряный батник и черные брюки клеш с красными лампасами. Они стояли друг против друга на расстоянии вытянутой руки, не замечая друг друга. Стоило одной из них случайно встретиться глазами с другой, как взгляд ее становился невидящим, будто она смотрит в пустоту. Вторая, отвечала ей таким же, незрячим взглядом. Смотрела в упор, как будто стоящей напротив ее, не существует в природе.
Так смотрят, вернее, не смотрят друг на друга девушки, у которых есть общее прошлое, такое прошлое, про которое не хочется вспоминать. Такое прошлое до чрезвычайности интригует некоторых мужчин. Как правило, тех, кто никогда не дрался, которых и мужчинами-то трудно назвать.
Обладательница шляпы и генеральских лампас с увлечением живописала стоящим вокруг о своих злоключениях:
‒ Я в начале сезона в бутике на Крещатике купила себе дубленку. Захожу на днях в «Городок» на Петровке, а там такая же, но в два раза дешевле. Я облезла! А сегодня моя Мышка перчатки в кафе забыла, мы зашли в «Квадрат» на Лукьяновке, купить ей новые. Смотрю, висит точно такая дубленка, как у меня, а цена!.. Я чуть не повесилась!
‒ Давно пора! ‒ бросила в сторону другая и, вильнув гофрированной юбкой, демонстративно ушла.
У стола с холодными закусками хозяйничала знакомая Павлу подруга Зябкиной по фамилии Калюжная, телесно обильная, задастая, неукротимо общительная девица лет за тридцать. Калюжная часто являлась на работу к Зябкиной, там она их и познакомила. Как ее зовут, Павел не помнил, потому что имена и отчества плохо запоминал. Зябкина же, обращалась к ней исключительно по фамилии. Калюжная была взбалмошна и криклива, и вела себя, то подражая манерам высокомерной начальницы, то впадая в развязное веселье. Встречаясь с Павлом, она до отвращения пошло с ним заигрывала, ее домогательства вызывали у него едва ли не позывы на рвоту.
Своими необъятными бедрами (у Калюжной было рейтузное ожирение), она напоминала Павлу обводы портового буксира, который он видел когда-то в Одесском порту. Этот «труженик моря», пыхтя трубой, своим тупым носом пытался развернуть белый океанский лайнер. Как он ни тужился, у него ничего не получалось. Затем подошел еще один, такой же толкач, и они его развернули.
Лайнер, уменьшаясь на глазах, пошел в открытое море. Его прощальный гудок долетел с далекого рейда, он звал Павла за собой. Не дождался и, ушел на закат, без него. Корабли, легкие и стремительные, самое благородное из того, что создают человеческие руки. А морская вода по составу похожа на кровь. Все мы вышли из моря, каждый из нас носит его в своих жилах, как символ свободы.
Павел любил море. С первой их встречи в пионерском концлагере в Одессе, море пленило его своею равной небу безграничностью. Увидев однажды, он навсегда заболел Синей далью. Прощаясь с морем, он каждый раз чувствовал себя моряком, сходящим на берег, отправляющимся во враждебный мир людей. Только моряк способен понять, как не хватает моря на берегу. Можно стать капитаном своей судьбы, но не хозяином. Настоящие моряки об этом знают, чаще других, на берегу, они попадают в беду.
Сотрясая толстыми щеками, Калюжная потчевала гостей, громко выкрикивая:
– Так, дамы и господа! Милости просим к столу! Покорнейше прошу угощаться! Ешьте, раз наварено, не собакам же выкидать… ‒ ее арбузоподобные груди колыхались, как пара ведер, налитых водой. Вдобавок она отпустила себе еще и усы.