Ли показалось, что, прежде чем выйти, он бросил острый взгляд на ведьму, и она подумала, что становится слишком подозрительной.
Дверь за ним закрылась с легким шорохом, и они с Беллой молча посмотрели друг на друга. У Ли было странное ощущение того, что с плеч Беллы как будто свалилась тяжесть. Как будто одно только присутствие Хааса заставляло ее молчать. Она вспомнила напряженность в самый первый вечер, которая ощущалась даже биодетекторами кожи, и ей стало интересно, на чем держится власть Хааса над Беллой.
Белла глубоко вздохнула.
– Я не… Я хочу сказать… – вымолвила она и замолчала, словно натолкнулась на стену.
– Так что вы «не»? – спросила Ли. Но Белла только покачала головой.
Ли вернулась на свое место, села и докурила сигарету молча. Она пыталась поймать рыбку в мутной воде, позволив Белле сделать первый шаг. Белла знала гораздо больше Ли о событиях в шахте в тот день. И Ли подумала, что каждый мужчина, женщина или ребенок на этой станции знает больше нее.
– Гражданка… – сказала Белла.
– Здесь так не обращаются, – ответила Ли. – Люди здесь – граждане с рождения.
– Но не конструкции.
– Не конструкции, – согласилась Ли.
– И не Шарифи.
– Нет, – подтвердила Ли. – Не Шарифи.
Коэн был прав, как всегда: некоторые из свиней более равны, нежели другие.
Она посмотрела на лицо Беллы, наполовину закрытое тенью, и поймала себя на том, что искала в нем знакомые черты геномов компании «КсеноГен». Не слишком ли плавная эта линия лба, не слишком ли она закруглена, чтобы считаться полностью соответствующей образцу кавказской расы? И является ли эта поразительная комбинация бледной кожи и неуловимых китайских черт чистым совпадением или застенчивым эхом не столь далекой истории? Ей стало интересно, кого Шарифи напоминала Белле и кого напоминает ей она сама.
Идеальные передние зубы закусили совершенную по форме нижнюю губу. Совершенные по форме кисти сплетались пальцами, как два любовника.
– Кто убил ее? – прошептала Белла.
– Кто сказал вам, что Шарифи убили?
– Разве это важно? Ведь каждый знает… Прекрасные глаза странного неестественного темно-лилового цвета сверлили Ли.
– А что еще знает каждый?
– Я… я не со многими говорю. Только с Хаасом. Голос Беллы был на удивление низким, она говорила с акцентом, иногда запинаясь в поисках подходящего слова. Когда она произносила имя Хааса, ее голос зазвучал еще ниже.
– Я не знаю, кто убил ее, – сказала Ли. – Именно для этого я – здесь. Чтобы найти ответы.
Белла наклонилась вперед, и Ли услышала, как ненадолго прервалось ее дыхание.
– А когда вы найдете их? Что тогда?
Ли пожала плечами.
– Плохих парней накажут.
– Независимо от того, кто они?
– Независимо от того, кто они.
После этого уже не о чем было разговаривать. Белла сидела словно каменная. Казалось, она готова сидеть так вечно. И уж совершенно точно до прихода Хааса.
– У вас есть фамилия? – спросила Ли просто для того, чтобы сказать что-нибудь.
– Просто Белла, – ответила ведьма.
Она произнесла свое имя, как название на этикетке, ничего не имеющее общего с ней.
– У вас контракт с АМК, правда?
Рот Беллы стал напряженным.
– С Синдикатом Мотаи. АМК – вторичный держатель контракта.
– Извините, – сказала Ли. – Я ничего не знаю о… как все это организовано. Возможно, я сказала что-то очень глупое.
Она подняла глаза и обнаружила, что Белла пристально смотрит на нее.
– Что? – спросила она.
Белла прижала руку к жилке, пульсировавшей у основания ее шеи, жестом, который Ли узнала сразу же по вызвавшему смутное беспокойство проявлению дежа вю. Это был прием проверки работы биосистемы, которым пользовались солдаты Синдикатов.
– . Ничего, – ответила Белла, уронив руку себе на колени. – Вы просто… напомнили мне кое-кого.
– Кого? – спросила Ли, хотя прекрасно знала ответ.
Белла улыбнулась.
– Вы хорошо знали Шарифи? Она рассказывала вам о своей работе?
– Не очень. – Белла нервно потерла покраснение за ухом, быстро убрав руку, как ребенок, сковырнувший болячку. – Извините, – сказала она. – Но я действительно ничего не знаю.
– Я уверена, что вы знаете больше, чем вам кажется. Просто нужно все вспомнить и сопоставить. Расскажите, что вы помните о пожаре. Может быть, мне удастся что-нибудь связать.
– Не могу вам сказать. Я не помню.
– Просто начните сначала и рассказывайте все, о чем помните.
– Но я все вам рассказала. Больше нечего рассказывать. Я ничего не помню.
И она принялась плакать.
Она плакала, не издавая звуков, слезы катились по щекам, как капли дождя по вырезанному из камня лицу статуи. Ли поставила локти на колени и смотрела, чувствуя себя неловко и неуютно. Она никогда не видела, чтобы взрослая женщина так плакала. Казалось, что внутри нее что-то раскрылось, освободив ее от странного чувства стыда, заставляющего плачущих закрывать свои лица. Или, может быть, у нее никогда и не было этого чувства?
Ли прокашлялась.
– А что было до того, как вы спустились на планету? Или во время спуска? Вы, наверное, спускались на челноке? Может быть, говорили о чем-то по пути? О чем?
– Нет, – ответила Белла. – Я уже сказала. Ничего не помню.
Она встала так неожиданно, даже не закончив фразу, что столкнула чашку с кофе со стола.
Ли поймала ее, не раздумывая. Рука оказалась под ней как раз вовремя. Ложка упала на пол. Блюдце приземлилось на ладонь. Чашка немного подребезжала и замерла в вертикальном положении. Ни капли не пролилось. Ли поставила чашку на стол и наклонилась, чтобы поднять ложку.
Когда она подняла глаза, Белла в упор смотрела на нее, открыв рот от удивления.
– Как вы ее поймали? – прошептала она.
Ли вытянула руку и показала сеть волокон под кожей.
Белла смотрела так, словно никогда не видела внутреннего оборудования. На ее лице появилось выражение удивления, смешанного с отвращением, какое бывает у тех, кто смотрит на цирковых уродцев.
– Что… как это засунули в вас?
– Вирусная хирургия.
– Как у Войта, – сказала она и вздрогнула всем своим стройным телом, произнося имя погибшего, – В Синдикатах вы были бы монстром.
– Хорошо, что мы не в Синдикатах.
Белла подняла руку и дотронулась до контакта в голове.
– Даже это… отклонение от нормы.
– Да, если хочешь работать на планетах ООН, нужно иметь доступ в спин-поток. Иначе – никакого бизнеса. Так нам легче общаться между собой.
– Общаться…
Было ясно, что она никогда не думала о значении этого слова, находясь внутри потока.
– В яслях нас было две тысячи. Я никогда не смотрелась в зеркало, поскольку такое же лицо было у всех в группе. Я никогда не задумывалась над тем, кем я была, поскольку, чтобы понять это, мне стоило всего лишь оглянуться вокруг. Я никогда не думала об одиночестве, поскольку знала, что оно невозможно. А теперь я здесь. Я ничего и никого не понимаю. Я наблюдаю, как они разговаривают со мной, говорят вокруг меня. Я – отклонение от нормы. И нет никакого выхода.
– Выход есть всегда, – сказала Ли.
– Не для меня. Даже в палате эвтаназии. Я думала, что у меня… все нормально. До того, как повстречалась с Ханной. Но когда я встречаю кого-нибудь, подобного ей, подобного вам… – Она вытерла лицо, смахнув густые черные волосы со лба. – Мне трудно удержаться, чтобы не поговорить с вами, чтобы хоть на минуту не чувствовать себя одинокой. А тут вы показываете мне… это. И я не знаю, что думать.
– Шарифи была воспитана людьми, – сказала Ли. – Как и я.
Впервые за пятнадцать лет она почти призналась в том, что не была рождена естественным путем.
– А есть ли в этом большая разница?
– Думаю, есть.
Белла вытерла глаза и снова заговорила.
– Я помню день перед пожаром. Я работала с Ха… с Шарифи. Мы договаривались о том, чтобы спуститься на следующий день, но конкретно ничего не решили. Ничего определенного. А следующее, что я помню, – это пробуждение в шахте после пожара.
Ее рука снова потянулась к шее, и Ли заметила, как вена, словно птичка в силках, пульсировала под ее пальцами.