Всё это он расклеил по стенам большого отцовского дома, от чего маме стало плохо с сердцем, а отец дотянулся до головы двухметрового сынка и влепил ему три подзатыльника, пронимающих до середины мозга.
- Ты ж мужик, ядрён батон! - объяснял он сыну свои правильные действия. - Нюрка Савина тоже вон всю хату залепила физиономией любимца всех девок Павла Кадочникова. Который, почитай, всем девахам полюбился ролью смелого мотогонщика. Так они ж бабы! Дуры пропащие, чокнутые на ихней любви к сказкам. А ты, обалдуй, куда лезещь? Хочешь, чтоб и тебя в бабское племя зачислили? Тьфу, пропасть ты - не мужик! Иди вон и живи в клубе. Развесь там эти картинки и молись на них. А дома на кой чёрт стенки поганить не пойми кем?!
Ну, Колька отцу перечить, конечно, не приучен был. Отлепил он все фотографии, сложил в портфель, глянцевый портрет скатал в рулон и удалился с этим добром жить к замужней сестре Галине на другой конец села. Рассказал Генке, мужу её, о своей странной и с каждым днём распухающей любви к незнакомой московской даме, которую вся страна знает.
- Это ж надо - откуда прихватило-то! - удивлялся он тихо, хотя сидели они
с Геннадием на завалинке и Галина слышать их не могла. - Здесь вон сколько девок на меня пялятся ласково, а я, бляха, в картинку втюрился! Чего делать, а, Гена?
- А чё делают настоящие мужики в таком разе, то и ты повторяй за ними! - знающе подбодрил Колю муж сестры. - Собери деньги, шмотки купи городские, да езжай на студию. Как она там? А, «Мосфильм». Найди эту, как её? А, Миних. Анна, кажись. И колись ей, что жить без неё уже никак тебе не предвидится, и что ты съешь яд для крыс если, мол, она тебя не поймёт и не приголубит.
- Дело говоришь, Генка. - Николай сосредоточился. - Но мне надо ещё с брательниками порешать эту задачку. Вчетвером, включая тебя, мы план верный нарисуем. И, может, приберу я её, да привезу во Владимировку. А чё? И воздух тут почти стерильный от духа аптечной ромашки с лугов, народ добрый и место завклубом свободно после Машки. Она как в доярки ушла, так другую такую шуструю найти директор не может два года уж как.
Пошел Коля с этой мыслью к Шурику Маловичу. Они с Вовой, братом, как раз ось от вагонетки поднимали. Крепили мускулы.
- Сюда ты её не вытянешь, - уверенно заявил Александр. - Хрена ей тут делать? Там она - любимица страны. А тут - завклубом. Массовик-затейник, блин. Не. Тебе самому надо в Москве куда-нито прилепиться. На тот же «Мосфильм», допустим. Декорации носить. Или к пожарным в студии приткнуться. Но, главное, чтоб она тебя не выперла в первый же день, ты не лезь к ней. Найди через недельку случай и спаси её от хулиганов. С любыми местными придурками московскими легко договоришься за бутылку на троих. Они на неё будто нападают. Хотят вроде как сумочку отобрать. А ты их кладёшь наземь всех троих. И провожаешь её для безопасности, куда ей надо. А по дороге с серьёзной мордой правду ей лепишь, что приехал сюда специально хрен знает из какой дыры от негасимой любви к ней и к её таланту. Вот только так. Понял? И проси разрешения быть хотя бы чуток неподалёку от неё. Просто чтобы созерцать и этим лечить разбитое её красотой сердце.
- И она через месяц примерно сама упадёт тебе в руки. Ну, а там сам гляди - куда рулить, - добавил брат Вова.
За два дня оделся Коля в зарайских магазинах модно и культурно. Костюм - тройку чехословацкую взял дорого, поплиновых белых рубах три штуки, пять модных галстуков и туфли лакированные да к ним полосатые черно-серые носки. Должно было всё это и в самой Москве не смешить никого. Купил он билет до Белокаменной и ночью июльской в купейном вагоне паровоз тоскливо потащил его на столичную землю с маленьким чемоданом и большой надеждой на взаимность с возлюбленной знаменитостью. Грустный паровоз, заставленный мотаться до конца жизни своей туда-сюда строгим правильным расписанием и паровозными начальниками, волок за собой десяток вагонов. Пять из них были товарными, а остальные - очень весёлыми. Потому как сидели и лежали на полках в основном радостные люди. Кто-то в отпуск ехал с пересадкой. В Крым и в Абхазию с Грузией. Они весело хлестали водку, клеились к попутчицам и ели холодных куриц вприкуску с холодными крутыми яйцами. Но все вкусовые рецепторы их чувствовали заранее уже не водочную мерзкую горечь, а пахнущую виноградом сладость домашних неповторимых грузинских вин и разливных государственных волшебных «Киндзмараули» и «Хванчкара». При этом не осточертевшая курица терзала их вкусовые рецепторы, а уже ласкал желудки воображаемый долгожданный шашлык по-карски, лаваш, сациви, капуста по-гурийски, а также лобио. Народ из Кахахстана и с Урала вдохновенно горланил «Сулико» на русском языке, пытался изобразить лезгинку между столиком и полками, совал поочерёдно головы в опущенное окно, чтобы во всё горло проорать: «Эх ты ж, Расея-матушка!» или что-то в том же патриотическом духе. Коля не выделялся. Слился с обществом, доставал из чемодана по одной от шести бутылок «Московской» и торговую гордость Владимировки - копчёное сало с чесноком и красным перцем. Ехал Николай так три дня и три ночи, а вдруг, наконец, и достиг полуживой паровоз Казанского вокзала. Коля никуда дальше Зарайска до сих пор не ездил и потому первой трезвой мыслью после взгляда на перрон, была: «Ни хрена себе! А как же я тут пройду к выходу?»