— А знаешь, я ведь твоих стихов не поняла.
Брат взглянул на сестру с нескрываемой усмешкой:
— Еще раз прочти. Было бы удивительно, если бы ты поняла с первого раза… Фолкнер говорит…
Облака окутали Печальную гору, обволокли ее со всех сторон, и только снежная вершина поблескивала в солнечных лучах. Одинокая часовня стояла на горе устремленная ввысь и беззащитная, а вокруг нее простиралась каменная пустыня — ни земли, ни зелени. Может, легенда права?
— Десять дней назад сюда немецкий студент пришел, бродил целый день, фотографировал. С отцом разговаривал. Сказал, что в восторге от Одинокой часовни — ничего подобного он даже в Европе не видел.
— Ну, а отцу это, конечно, маслом по сердцу?
Армен засмеялся, нет, захохотал! И как-то странно отозвалось ущелье. Чуждым и наглым показался его смех рядом с вечной песней водопада, рядом с фиалками, расписавшими собою горный склон, рядом с безмолвием Немой горы.
— Отец и сам знает, чего она стоит, — обиделась сестра. — А ты стал злым, Армен. Злой — и вдруг поэт?..
— Добрых поэтов я еще не встречал. Я ведь с ними теперь много общаюсь.
С глубокой скорбью, более безнадежной, чем скорбь Одинокой часовни и Печальной горы, посмотрела сестра на брата, которого не видела несколько месяцев и которого, как ей показалось, она теряет.
14
Стадо спускалось с гор, втекало мутным потоком в зеленые сельские улицы, продолжая и тут пощипывать траву. Овцы, ягнята с разноголосым блеянием заполняли дома, чтобы выдержать еще одну студеную весеннюю ночь. Дома брошенные, без окон, без дверей, но стены-то, крыши, хоть и прохудившиеся, есть. Одним словом, не замерзнет скот. Заполнялись дома живностью, теплым духом, разноголосицей.
— Хо! Хо! — загонял пастух скотину во двор. — Хо! Хо! Хо! Пошла! Пошла! — знал, в каком доме сколько овец может заночевать — не впервой. А дома еще ничего, крепкие.
Который получше — пастух себе выберет. Но, перед тем как зайти, присядет, подстелив свежескошенной травы и оперевшись спиной на хачкар; который стоит во дворе и за день успел хорошенько прогреться. Потом закурит, глядя на отдельные дома, куда овцам пока нет ходу, — хозяева еще не уехали. Чего они тянут? Не понять пастуху. И, видимо не расставшись с этой мыслью, он задремлет, продолжая ощущать спиной тысячелетний хачкар…
— Ничего не соображу, — сказал Армен. — Почему тут бараны? Разве это не дом Вагана?..
— Они давно уехали, дом пустует.
— Ну и что?
— Дом пустой, а овцы мерзнут, и пастух мерзнет..^ Ты ведь хочешь есть мясо… Весь армянский народ хочет каждый день есть мясо и при этом жить в Ереване…
Дом, перед которым они стояли, был без крыши — она давно рухнула. От окон остались лишь деревянные пролеты да железные прутья решеток. И одна стена разрушилась. А на двери висел здоровенный замок…
Овцы стекались именно к этому дому.
— Куда ты их гонишь? Не видишь, на двери замок?
— Да ведь задней стены нету, милый. Не впервой, — незлобиво ответил пастух.
— И мы хотим зайти.
— Заходите, милые. Я разве что говорю? Тут пустых домов не счесть. Заходите, вам, видать, погреться охота. Туристы небось?..
Вошли в дом через зияющую пустоту рухнувшей стены и оказались в кухне. Армен нагнулся, приподнял с тоныра жестяную крышку, поводил кочергой по дну. Когда разжигали тоныр в последний раз? Увидал валявшуюся в углу грязную скалку. Когда ею в последний раз тесто раскатывали? И почему хозяева не увезли с собой кочергу, скалку? А на что им кочерга — к газовой плите прицепить? А скалка — к потолку подвесить? Он опять склонился над тоныром. Хоть бы зола была… А то в нем какая-то ветошь, грязь, осколки. На полу валялся опрокинутый детский стульчик. Целый. Его, наверно, просто забыли с собой прихватить. Там и сям были раскиданы стоптанные башмаки. И больше ничего. Вошли в комнату. Спальня, видимо. Тут вот висело зеркало. А от отрывного календаря остался один корешок. Интересно, какого года календрь?
— Нервы не выдерживают, — сказал Армен. — Зачем ты меня сюда привела?
— Ничего, завтра уедешь. И завтра же будешь в кафе рассказывать о Венгрии. Стриптиз в Будапеште есть?
— Прекрати! Дай собраться с мыслями, у меня в голове каша.
— Хочешь, сходим на кладбище?
— Перед свадьбой… на кладбище?
— Ты ведь хотел увидеть могилы трех кузнецов.
— Помнится, они были рядом.
— И теперь рядом. Но если передумал — вольному воля. Мне показалось, подходящая тема для твоего вдохновения. Разразишься поэмой, а может быть, даже романом… Премию получишь.
Армен помрачнел еще больше. Они вышли через несуществующую стену и долго молчали.
— Белье сушится! — вдруг удивился Армен. — Настоящее!
— Это дом бабушки Маран. Бедняжка тут с внучкой осталась. Хочешь, зайдем — она очень обрадуется. Сперва сын уехал, потом невестка — мол, муженька в село вернуть. И вот уже больше года ни его, ни ее…
Бабушка Маран во дворе шерсть взбивала. Она была поглощена этой работой и потому не заметила, как подошли брат с сестрой. А может, не заметила их потому, что уже была слаба глазами и туговата на ухо. Шерсть, наверно, для тюфяка. А тюфяк кому собирается стегать?
Стираное белье висело полукругом и издали напоминало пестрое ожерелье на костлявой груди одноэтажного дома.
— Здравствуй, бабушка Маран! — почти прокричала Сона.
Старуха их наконец увидала. Растерянно вскочила, засуетилась, пригласила в дом. Она то и дело ласково поглядывала на Армена.
— Бабушка, ты на свадьбу Врама не пойдешь?
— Пойду, как же не пойду! Яичницу вам сделать?
— Нет, бабушка Маран, мы на минутку. Ты кому тюфяк готовишь?
— Да моей Аревик. Пока, думаю, руки-ноги целы, надо о ее приданом подумать. Хороша шерсть, верно?..
— Хороша, — сказала Сона. — Да и Аревик славная девчушка.
— Она за водой пошла, сейчас вернется. Дай бог здоровья Левону, — старушка с нежностью взглянула на Сону. — За полночь приехал, спас мне внучку. — Потом повернулась к Армену: — Вон какой ты вымахал! Мужчина. А был, помню, с ноготочек. Я тебе как-то уши надрала — да отсохнут мои руки!
— А что он такого натворил? — с притворным удивлением спросила Сона.
— Яблоки воровал…
Брат с сестрой засмеялись.
— Значит, и воровать не гнушался? А, будущий великий поэт? Интересный факт для твоих биографов.
Старушка снова засуетилась:
— Я все-таки яичницу сготовлю. Вы пока в тенечке посидите, а то солнышко припекает.
— Да нет, мы уж как-нибудь в другой раз зайдем… Нас отец послал кое за чем. Надо успеть до свадьбы…
При упоминании о Камсаряне старушка уважительно помолчала, а потом сказала, повернувшись лицом к дороге:
— Мои-то, Сероб и Шушик, тоже вот-вот приехать должны… Врам им наказывал… Я с утра глаз с дороги не свожу. А теперь который час?
— Полпервого, — сказал Армен. — Мы опаздываем, Сона.
— Подождите чуток, Сона джан, — и старушка мелкими, но довольно-таки резвыми шажками засеменила к хлеву.
— Сколько ей лет? — спросил Армен.
— Сухонькая она, трудно сказать.
— Ей восемьдесят один год.
— Ну, знаток биографий! На что тебе?
— Вот я и вернулась, — бабушка Маран, улыбаясь, несла в руках несколько яиц.
— Она что, хочет мне дать? — шепнул Армен на ухо сестре.
— Тсс! Умоляю тебя, не отказывайся…
А старушка тем временем разыскала маленький мешочек, бережно уложила в него яйца, предварительно подстелив под них пучок сухой травы, и протянула мешочек Армену:
— Бери, сынок… Знаю, у тебя деньги есть, купить можешь, но это… это мои куры снесли… — И вдруг неожиданно помрачнела. — У меня только и остались подружки курицы, с утра до вечера с ними разговариваю, больше не с кем. И поругаюсь с ними, и горем поделюсь…