— Фотография что надо, скоро начнешь от девиц письма получать…
— Хочешь сказать, стихи не те…
— …Элиот, например.
— Аполлинер в одном стихотворении…
— В каком?
— Ну, если ты не читал, что с тобой разговаривать?
— Двухтысячелетний театр. А сейчас у нас театр есть?.. Есть?..
— Выпить бы холодного голландского пива. Слышал, у вас дома имеется.
— Откуда ему знать? Разве он дома бывает?
— Вчера тетя приехала из села, где отец жил. Целое ведро меда привезла, две бутылки домашней водки. Отцу говорит: дочку мою ты должен в медицинский институт устроить.
— Если это взятка, то мало, а если подарок…
— Ах, урбанист! Так ты, стало быть, деревенщина?
— По селу скучаешь?
— В стихах — тоскует. У каждого поэта должно быть свое село, по которому бы он тосковал и ругал при этом город.
— А мне что делать? У меня даже дед ереванец!
— Плохи твои дела, печатать не станут.
— Армен, ты в село ездил?
— Да.
— Одолжи мне немножко тоски по селу. Поэма того требует, а во мне нету.
— Ребята, видали, какая девушка?
— Джинсы — экстра. Американские, «левис».
— Маленькая поправочка: «вранглер».
— Ну как там в селе, Армен?
— Село живет себе…
— Ой, если нас в село отправят! Через неделю распределение. Армен, а как тебе удалось бросить якорь в городе?
— Вчера телевизор смотрели? Санасар Мелян целый час говорил. Поехал на Арпа-Севан, вошел в один конец туннеля, а из другого вышел. Месяц у него на это ушло. Потерся там парень. Теперь его всюду будут печатать.
— Целый месяц? Я бы чокнулся.
— Сегодня пойду в издательство. Редактор моей книжки — молодая незамужняя особа. Ей нравится, когда я с цветами прихожу. Уже целый год книжку редактирует. Я весь будущий гонорар на цветы потратил.
— Что ты говорил про Арпа-Севан? Вода уже идет?
— Если б шла, как бы он туннель одолевал?
— А вплавь.
— Если б вы только видели, с каким серьезным видом он выступал, как поучал молодежь.
— Сколько мы бутылок уговорили?
— Прямо не знаешь, что от скуки делать.
— В романе Маркеса сто лет живут в скуке, так что у тебя впереди еще восемьдесят.
Армен Камсарян ясно представил себе сестру, отца, увидел Одинокую часовню, а на ней каменное свидетельство: «Построили эту церковь всем селом Караглух, кроме Саргиса Назаряна».
Протер глаза, посмотрел на сидящих вокруг людей, на пустые бутылки из-под шампанского, на чашечки с кофейными разводами, сказал:
— Я ухожу, — и вышел быстрым взвинченным шагом.
Автор утверждает, что именно в это время шел по улице Абовяна исполинскими шагами Оган Горлан. Он проходил мимо кафе, битком набитых сильной плечистой молодежью, и всюду спрашивал: «Ребята, чем вы заняты? Ребята, что вы делаете?»
А на следующий день в газетах были всевозможные сообщения, но об этом происшествии — ни слова. Голоса Огана Горлана никто не слышал. Хотя, по утверждению автора, голос этот был громоподобным, таким, что волны его докатились до Лернасара и обломили ветви одинокой орешины.
44
Аревик позвонила.
Сона печально смотрела на свою «школу». Ребятишки сидели неподвижно, никому не хотелось вставать. Непривычное, какое-то не детское безмолвие было у них в глазах. Это повергло Сону в тяжелые раздумья: ребенок есть ребенок, нельзя, чтобы раньше времени пролегла морщинка на его чистом лбу. «Школа» замерла.
— Товарищ Камсарян, мы… — запнулась Аревик, — мы вас очень любим.
— И я вас люблю, Аревик. Я вас всех очень люблю.
— А кого больше всех? — спросил Вануш.
— Больше всех… всех. Не забывайте нашу школу, ребята.
Сона испугалась, что не сумеет удержать слез.
— Ну, ребята, вот вы и стали старше на год. И все переходите в следующий класс. Я вами очень довольна…
— А вы в следующем году нам не будете преподавать? — сдавленным голосом спросила Мануш.
— Как знать — может, и буду.
Нет, детей обманывать не нужно, они смотрят на нее такими честными, такими распахнутыми глазами. Если уж правду сказать невозможно, лучше смолчать. Они знают: Аревик только что прозвонила последний звонок. На будущий год они, конечно, тоже услышат звонок. Только уже в другой школе. И другой звонок. Где они в это время будут?
— Я вам всем приготовила подарки, — сказала Сона. — Книгу Ованеса Туманяна. И всем написала письмо. Оно у каждого в книге. Дома прочитаете.
— А мы уезжаем… — Печально или радостно сообщил это Вараздат? — В субботу папа приедет и заберет нас. А бабушка с дедушкой весь день шушукаются — ехать не хотят.
— И я не хочу, — сказал Каро. — Но папа говорит, переедем. Он в Октемберяне новый дом купил.
— Октемберян — хороший город, — сказала Сона.
— Там магазины есть? — спросил Вараздат. — А кукольный театр?
— Магазинов там много. А кукольный театр в Ереване.
— Папа обещал мне велосипед купить. Говорит: я бы тебе и тут купил, да где кататься будешь?
— А я с бабушкой останусь, — сказала Аревик. — Только вот как со школой быть? Наверное, в райцентровский интернат меня отдадут. А на субботу-воскресенье буду в село приезжать.
— А мы? — почти одновременно спросили Ануш, Вануш и Мануш. — Нам что делать?
«А мы?..» Наивный детский вопрос острей ножа пронзил сердце Соны. Какой ответ найдет она? Трое ребятишек — суд, а она обвиняемая. Да, она, Сона Камсарян. Нет, нужно прекратить это самоистязание, а то можно довести себя до истерики. Сона поднялась и подошла к партам, чтобы раздать детям книги. Она не посмела погладить никого по голове, не посмела взглянуть ребятам в глаза. Они будут любить свое село и когда-нибудь в него вернутся, непременно вернутся. И когда-нибудь вновь оживет школьный звонок.
— Я напишу вам письмо, — сказала Аревик. — Только куда?..
— В наше село — куда же еще?..
— А в нашем селе нет почтальона.
— Будет, Аревик, и почтальон, и все остальное.
— Когда?
Нет, нельзя продолжать этот разговор.
— Пойдемте, ребята, уже каникулы. Ну, вставайте же. Хотите… хотите, поднимемся к Одинокой часовне? Сможете?
— Хотим! Сможем! — закричали ребята все разом. Все — то есть шесть человек.
— Ну, пошли.
45
Размик смотрел в небо, словно ждал самолета.
— Добрый день, дед Ерем. — Размика разморило на солнце, и белый свет в его глазах отливал зеленым цветом.
А Ерем вплотную подошел к нему и хмуро на него посмотрел:
— «Добрый день» себе оставь. Разве это по-соседски?..
— Ты про свиней, что ли? — лениво протянул Размик. — Говорят, эти твари проклятые в дом твой зашли? Ну и устроили они там, поди, цирк. Визжали здорово?
Дед Ерем весь напрягся, старческие руки его задрожали. Уж так хотелось ему двинуть клюкой по этой заросшей образине. Эх, ему бы сейчас да молодые годы!
— Ты еще насмешничаешь?..
А у Размика не было никакого желания скандалить. Камень, к которому он прислонился, согрел ему спину, и по всему телу растеклось благодушие. Анушаван скоро из армии воротится, а денежки на машину тут как тут, кругленькая сумма. От Арто вчера письмо пришло — мол, если ты, отец, не против, я обручусь с профессорской дочкой, и меня, само собой, в аспирантуре оставят. Ну а пока что… очень деньги нужны.