— Товарищ Даниелян…
В полуоткрытую дверь он увидел лицо Ашота Канканяна, одного из двадцати восьми.
— Убирайся! — вдруг выкрикнул он от бессилия, боли, обиды. — Чтоб духа твоего не было!
В коридоре послышались испуганные, удаляющиеся шаги ученика. Шаги одного из двадцати восьми.
ОТЧАЯНИЕ
— И вы, будучи педагогом, не дали отпор инициаторам суда Линча? В какой мы живем стране?..
Отец Ашота, Хачик Канканян, ровно сорок пять минут заставил Мамяна прождать в коридоре райкома. Мамян был напряжен. В последнее время он сделался нервным, маялся бессонницей.
— В какой школе вы работали раньше?
Хачик Канканян словно бы допрашивал учителя своего сына. Его тщательно выбритое лицо можно было хоть сейчас вставлять в овальную рамку. Кто посмотрит, скажет, — добрый, умный, уверенный в себе человек, деловой.
— Эта школа в вашем районе. Мы не сработались с директором.
— Поинтересуемся. Проверим. Вы коммунист?
— Да. То есть нет. — И вдруг вырвался дурацкий вопрос. — А вы?
«Он ненормальный, — подумал Канканян. — Или наглец. Может, насмехается?»
— Извините, — сказал Мамян, — я просто не сообразил. Как вы можете не быть коммунистом на этой работе. Вернее, членом партии. Но ведь коммунистами могут быть и не члены партии. Вы не находите?
«Ненормальный», — заключил Канканян.
— С вами, видимо, нужно говорить на другом языке.
— На каком? Я знаю еще русский и немножко французский.
— На партийном языке, — отрезал Канканян. — Этим языком я владею. Ясно?
— Я могу идти?
— Пойдете, когда вам скажут.
— Кто… скажут?
— А кто вас сюда вызвал, товарищ Мамян?
— Вы — отец моего ученика. Вы сами и должны были прийти в школу.
— Демагогия! Но у нас есть средства и против нее.
— Демагогия — греческое слово. Оно означает…
— Мы знаем, что оно означает.
— Совсем в духе русских царей: мы, Николай Второй…
— Ах, — выдохнул Канканян вполне неподдельно, — попались бы вы мне, будь у вас партбилет…
Мамян встал, решив тут же направиться в школу и подать заявление об уходе… Может быть, заняться переводами?.. В армии — почему это вдруг пришло на память? — был у них молодой лейтенант с четырехклассным образованием. А во взводе попадались парни, окончившие университет. Когда кто-либо совершал проступок, лейтенант вызывал его, закуривал и вел долгую беседу. Пепла почему-то не стряхивал, и получалась пепельная пулька. Как это у него выходило? Чудак был человек. «Сперва, — говорил, — был первобытнообщинный строй. Верно? А потом?» — «Потом рабовладельческий». — «Верно. Потом феодальный, капиталистический, а теперь?.. Теперь мы коммунизм строим, а ты, товарищ гвардии рядовой, не каждый день сапоги чистишь… Эх, интеллигенция, интеллигенция…»
Почему он вдруг вспомнил того лейтенанта? Нет тут никакой связи с Канканяном, лейтенант был добрым, храбрым парнем. Просто он закончил всего четыре класса, а ему подчинялись ребята с университетским дипломом. Вот и все.
— Не вызывайте меня больше. Я не приду. По всем вопросам, касающимся вашего сына, являйтесь в школу сами.
— Еще как придете, товарищ Мамян, — Канканян усмехнулся. — Простите, у меня не курят.
— Извините, — Мамян нервно сжимал между пальцами сигарету.
— Как вы думаете, Ашот курит?
— Не знаю. Не видел.
— Я ему уши надеру!.. — Засмеялся. — И надеру-таки! Не верите?
«Я хочу поговорить с тобой, Мари…»
«У вас семьдесят учеников, — резко оборвала ее Мари. — Семьдесят! А я даже не из числа ваших бывших питомцев. О чем нам говорить?» — и повесила трубку.
Волнение перехватило горло. Соне Микаелян хотелось плакать. Зачем она унизилась? И перед кем? Перед распущенной девчонкой! Микробы… В них кишмя кишат микробы, основные же элементы либо отсутствуют, либо неузнаваемо изменены. Как это случилось? И как мы это проглядели? Мамян был сегодня в очень подавленном настроении. Сказал, уж доработает до конца учебного года, поскольку выпускные экзамены через месяц, и уйдет. Что с ним происходит? Ведь у него были планы на сто лет вперед и вдруг… Да, чужая душа потемки. Хоть бы уж Вануни на сей раз дали заслуженного. Успокоится и освободит кресло. Придет другой, и что-нибудь да изменится. А что именно?
«Я ГОВОРЮ, ЧТО ПРИДЕТ ГОЛОД ДУХА»
Те несколько сот квадратных метров неба, под которыми расположилась школа имени Мовсеса Хоренаци, постепенно затянулись мрачными тучами, предвещающими то ли град, то ли дождь вперемежку со снегом.
Сона Микаелян вся была в уроках, в своих химических опытах и на другие темы ни с кем, даже с Мамином, не говорила.
Мамяна порядком расстроил и встревожил, во-первых, разговор с отцом Ашота, а во-вторых, сообщение Ваана о том, что семья Армена собирается уехать за границу.
Даниелян сделался еще жестче. Вел себя с десятым «Б» холодно и вежливо. Иногда в учительской играл с Мамином в шахматы и на шахматной доске был к противнику беспощаден.
Антонян ходил обиженный, поскольку никто его мнения не спрашивал, и он не знал, что делать со своим мнением.
Вануни заставил повесить приказ об исключении Армена из школы в учительской, на виду у всех, отправил копии приказа в роно и министерство и был крайне взвинчен.
И вдруг снова звонок из министерства: «Вы, кажется, в самом деле входите в историю. Месяц назад стриптиз, теперь вот суд Линча. В райкоме крайне обеспокоены».
«Я не могу весь класс исключить из школы. К тому же, сами понимаете, анонимные письма…»
«Осуждаются? Да, разумеется. Но одновременно и проверяются факты. А в том письме, кстати, была только правда. Не так ли?..»
«Ну это еще как посмотреть. Я не вправе усомниться в рассказе единственной свидетельницы события, прекрасного педагога…»
«Однако ученик — Ашот Канканян, кажется, сообщил другое. А письмо его с резолюцией министра вывешивается почему-то у вас на черной доске».
«У нас нет досок другого цвета. Другим школам вы дали коричневые, а нам нет».
«Ого, вы даже при таком положении вещей не утрачиваете чувства юмора. Похвально. Кстати, Вануни, вопрос присуждения вам звания откладывается. Видимо, до будущего года. Многие были представлены, кое-кого пришлось пока сократить. Ничего, вам только шестьдесят восемь, и вы, как говорится, в расцвете сил. У вас все впереди».
«Да, у меня много времени».
«А этого дела с судом Линча не оставляйте. Преподавателя — как его фамилия, Мамян то ли Папян? — нужно прижать к стенке».
«Вы мне его прислали, вот вы и прижимайте».
«Ну зачем же так? Я постараюсь, чтобы этот вопрос не был вынесен на коллегию, но, в общем-то, главное зависит от вас. Как говорится, все в ваших руках: и камень и орех».