Доктор вручила мне пузырек с антибиотиком, шприц и еще один пузырек.
— А это — витамины. Добавляйте по несколько капель в корм.
— Поняла.
— Приходите в следующую субботу. Если что-то срочное, звоните.
Написав телефонный номер на клочке бумаги, доктор засунула этот обрывок в пакет с лекарствами.
— И не стесняйтесь звонить в любое время. Родителей вы не разбудите: у них другой аппарат и другой номер. В их доме у меня есть своя комната, но обычно я сплю здесь, в клинике, только на верхнем этаже.
— А что, если птица вылетит из клетки?
— Хороший вопрос. На ваших окнах есть жалюзи?
— Есть.
— Тогда закройте их. Иначе она может разбиться о стекло. А как насчет проволоки или вентилятора?
— Вроде нет, — ответила я и тут же вспомнила об этом чертовом вентиляторе. Но не отступать же?
— Тогда все в порядке. Если даже вылетит из клетки, вы ее поймаете. Впрочем, постойте.
Доктор на секунду вышла и вернулась с сачком — таким дети ловят бабочек.
— Вот, возьмите. — продолжила она.
Свиристели летают быстро, но поймать их не так уж сложно. Вы ведь девочка собранная и не забудете закрывать дверь в комнату. Птичка никуда не денется. Даже лучше, если она немного полетает.
— Полетает, конечно, но вот бабушка… Она будет недовольна. — Слова вырвались у меня невольно, и я испугалась: сейчас начнутся ненужные расспросы.
Доктор, однако, не удивилась. Только пожала плечами.
— Ну что же, скажите бабушке, что птица не причинит ей никакого вреда. Не вцепится в волосы. Не натворит прочих глупостей…
Наивная женщина! Она думает, что у меня нормальная бабушка, которая живет вместе с моими родителями и при этом не топит мышей!
— Что-нибудь нет так?
— Нет, все в порядке. Пора домой.
— Я вас подвезу.
— Не беспокойтесь. Ноша ведь не тяжелая.
— Не тяжелая. Но я все равно вас подвезу.
Не дожидаясь моего ответа, она направилась в гараж, открыла дверцу красного пикапа и поставила на сиденье сумку с птицей. Сачок и бумажный пакет опустила на пол машины. Когда двигатель заработал, свиристель вытянул шею, поднял клюв и устремил взгляд вперед, словно летчик при взлете своего лайнера.
— Странная вещь, — засмеялась доктор, — но птицы в машине ведут себя так, будто сами хотят сесть за руль.
Посмотрев на птичку, чересчур серьезную и одновременно забавную, я тоже рассмеялась. Впервые за полтора месяца.
— Куда едем?
— Вниз по холму, а там — несколько кварталов к западу.
На полпути она спросила:
— А как вы узнали, что это японский свиристель?
— Ну, хохолок, черные отметины, красный ободок на хвосте — догадаться нетрудно.
— Нетрудно, конечно. Но надо знать приметы. Откуда у вас такие познания?
— Мама много рассказывала о птицах, причем о редких породах, а не только о воробьях и воронах. Она вообще хотела, чтобы я знала как можно больше о природе. Часто брала меня на прогулки и все подробно объясняла.
— Вы говорите о ней в прошедшем времени? — вопросительно взглянула на меня доктор.
Никуда не денешься — пришлось все растолковывать.
— Мать больше не живет со мной — уехала к своему отцу. А забрать меня с собой она не может: дедушка не так богат, чтобы содержать нас обеих. Он живет к северу от Киото, в маленькой деревушке. У него мастерская — вышивка. Конечно, он бедствует: у конкурентов машины, а он своими руками все делает. — Подумав, я решила не строить из себя несчастную сироту и добавила: — Вообще-то мать хотела взять меня с собой, но решила, что лучше мне жить с отцом и бабушкой — в материальном отношении. — Подробности я, конечно, опустила.
После долгого молчания доктор Мидзутани ласково проговорила:
— Прошу прошения, вам, должно быть, нелегко.
У меня на глаза навернулись слезы. Не надо было ей разговаривать со мной так ласково. Я отвернулась и уставилась в боковое стекло, делая вид, будто разглядываю проносящийся мимо ландшафт, но слез сдержать не смогла. Доктор Мидзутани протянула мне носовой платок. Я вытерла глаза.
— В таких ситуациях не знаешь, как поступать, — заметила доктор. — Все люди ведут себя по-разному. Вы ищете сочувствия, утешения или вы сильная натура и никогда не плачете?
— Считайте, что достаточно сильная. Ненавижу плакать на людях.
— Я тоже, — сказала она и, помолчав, добавила: — Впрочем, ненавижу плакать, даже когда одна.
Голос у нее слегка дрогнул. Может, вспомнила какое-то грустное событие или прониклась сочувствием ко мне. Да, эту женщину трудно себе представить плачущей.