Что случилось с отцом Йоко, никто не знал. То ли он умер, то ли они с ее матерью развелись, а может быть, вообще не были женаты. Позднее, когда моя мать сказала мне, что расти в бедности и без отца — участь постыдная, я вспомнила именно Йоко. Когда я представляю себя бедной девочкой, у которой нет отца, я вижу большую комнату, где сидит множество людей. А мне сесть негде. Я все хожу да хожу по комнате, выискивая свободный стул. И как только нахожу его, человек, сидящий на соседнем стуле, посмотрев на меня, тут же вскакивает со своего места и уходит. Иногда от меня разбегаются по двое или по трое.
Мои размышления прерывает сердитый окрик бабушки:
— Что стоишь столбом? Хочешь что-то сказать? Если сказать нечего, ступай наверх. У тебя полно уроков.
Выждав несколько секунд, чтобы отец оторвался от газеты, я торжественно объявляю:
— Звонила та женщина из Хиросимы.
Выронив газету и открыв рот, отец уставился на меня. Бабушка сверлит его взглядом.
— Она не оставила никакого сообщения, — будничным тоном продолжаю я. — Просто просила передать, что она звонила.
Я трезво оценила ситуацию. Отец не станет придираться к моим не слишком учтивым словам: «та женщина из Хиросимы». Он не может требовать от меня, чтобы я называла ее, скажем, «госпожа Хайяши», поскольку сам понимает, что она женщина не нашего круга. И бабушка не будет ко мне лезть: нелюбовь к Томико — это единственное, что нас роднит, хотя мы с бабушкой вслух об этом не говорим. Бабушка, впрочем, и мою мать не выносит, но она тем не менее рада, что мои родители официально не разводятся и тем самым не позорят славный клан Шимидзу. Бабушка, наверное, даже хочет, чтобы мать вернулась, хотя бы ради соблюдения приличий. С отъездом матери Томико повадилась звонить нам по меньшей мере раз в неделю. До этого она отцу по домашнему телефону не звонила, разве что глубокой ночью и, судя по всему, хорошенько набравшись, когда море уже по колено.
— Ладно, пойду доделаю уроки, — сказала я.
Отец и бабушка так и не произнесли ни слова.
Вскоре я услышала внизу отцовские шаги, а потом по характерным звукам поняла, что он пакует чемодан. Это, кстати, одна из немногих обязанностей по дому, которую он взял на себя. Из окна я вижу, что к нашему дому подкатило такси. Хлопает входная дверь. Насколько я понимаю, отец отбыл не попрощавшись. Бабушка, недовольная поведением сыночка, после их беседы на кухне (для меня ее содержание — тайна) демонстративно уединилась в своей комнате.
Лист бумаги на письменном столе по-прежнему чист, но мне не до писем. За моей спиной, на дубовом комоде, сова равнодушно водит желтыми глазами влево-вправо. Сейчас — начало одиннадцатого. Моя комната обставлена почти по-спартански: письменный стол, кровать, комод и книжные полки. Вот и все. Раньше эту унылость скрашивали два больших, в мой рост, постера. Глянцевая бумага, великолепная цветопередача. На одном фото — Швейцарские Альпы, покрытые снегами, на другом — старинный немецкий замок, а перед ним — цветущий луг. Мать подарила мне эти постеры несколько лет назад. Она хотела, чтобы я время от времени отвлекалась от учебников и рисовала в своем воображении путешествие в Европу. «Нельзя заниматься без передышки, — говорила она. — Глаза устают, да и мозги тоже. Делай каждый час пятиминутный перерыв и думай о чем-нибудь приятном». Я придумывала сюжеты, в которых катилась на лыжах по заснеженным горным склонам или веселилась с друзьями на пикнике, устроенном прямо на лугу перед рыцарским замком.
Этот подарок — абсолютно в стиле моей матери: она всегда стремилась поднять мне настроение, беспокоилась, что я слишком часто грущу. Постеры прекрасно дополняли вид, который открывается из моего окна — я имею в виду наш задний дворик и чудесные цветы, посаженные матерью. Неделю спустя после ее отъезда я содрала постеры, посчитав их очередным стремлением матери уйти от действительности. Она и мне навязывала это стремление. И что же теперь — сидеть мне одной-одинешеньке в своей комнате и грезить о дальних краях, которых я никогда не увижу? Нет, это будет похоже на дешевую мелодраму.