— Я скоро вернусь, — сказала я Тору и вылезла из машины.
Дом пастора был прямо напротив, но я, сделав крюк, направилась сначала к скамейке.
— Что за парень с тобой? — спросила Кейко. Теперь она уже не хихикает, как в былые времена, если речь заходит о мальчишках. С кем это ты раскатываешь на машине в такую темень? — продолжает она допытываться. В голосе — лед.
Кийоши между тем сосредоточенно разглядывает свою обувку — все те же вечные коричневые полуботинки, в которых он ходит в церковь. А Кейко одета совсем не так, как две или три недели назад.
Вместо легкого платья или короткой обтягивающей юбки на ней юбка длинная, черная и в складку, накрахмаленная белая блузка и серый кашемировый свитер.
— Это Тору Учида, — просветила я ее. — Кийоши тоже с ним знаком. Мы вместе росли.
Я ожидала, что Кийоши поднимет наконец голову и кивнет, подтверждая истинность моих слов. Но он отвернулся и уперся взглядом в детскую горку, словно увидел там нечто удивительное.
— По-моему, молодой девушке неприлично разъезжать на машине с парнем, который старше ее. Не так ли? — поддевает меня Кейко.
— Перестань говорить ерунду. — Меня это уже начинает раздражать. — Мы просто беседовали, так же, как и вы. Сидите тут и трепитесь.
Кейко чуть не задохнулась от злости.
— Да как ты смеешь сравнивать? — Ее лицо при этих словах скривилось в брезгливой гримасе, чем сильно напомнило мне бабушкину физиономию. — Мы присели здесь после библейских чтений и говорили о Святом Духе. А вот о чем вы говорили, не знаю. Может, расскажешь?
Не пересказывать же ей исповедь Тору!
— Не хочу! — заносчиво выпалила я.
Тут Кийоши повернул голову и, кажется, впервые посмотрел на меня. На его суровом лице подозрительное и обескураженное выражение.
— Успокойся, мы говорили не о том, о чем ты подумала, — обратилась я снова к Кейко.
— А о чем я подумала? — Голосок у Кейко стал елейным, как в детстве перед нашими потасовками. — В чем, по-твоему, мы вас подозреваем?
Я забеспокоилась из-за Тору. Спиной чувствую, что он неотрывно смотрит на нас. Он вполне может сообразить, что Кейко меня поддразнивает, а Кийоши демонстративно игнорирует, словно я недостойна нормального разговора с ним. Надо как-то остановить Тору, а то он выскочит из машины и задаст им жару. В детстве в честной схватке, один на один, я справлялась и с Кийоши, и с Такаши. Иногда, правда, они набрасывались на меня вдвоем. Таскали за волосы или бросали в лицо пригоршни песка. Тору всегда приходил мне на помощь, грозно размахивая кулаками, и орал на них так, что они в страхе разбегались. Тогда такая развязка была приемлема. Но сейчас мне не хотелось бы, чтобы этот сюжет повторился.
— Ладно, что мы спорим по поводу всяких глупостей? — подвела я итог дискуссии и побежала в дом пастора.
Взбежав по лестнице и толкнув дверь, которую никогда не запирают, я вошла, запыхавшись, в кухню Като. Пастор и его жена мирно пили чай. Увидев меня, он улыбнулся и приветливо кивнул, словно и не заметил моего отсутствия на службах и библейских чтениях. Может, и правда не заметил или забыл такую несущественную деталь. Но госпожа Като явно ее не упустила, и по выражению ее лица нетрудно догадаться, что она обеспокоена.
— Мегуми! — Она встала из-за стола и подошла ко мне. На ней все то же серое шерстяное платье. Она обняла меня за плечи. — У тебя все в порядке? Выглядишь ты ужасно.
Пытаясь отдышаться, я почувствовала нестерпимое желание обнять ее, прижаться к ней. Она бы меня утешила. Зная, что я волнуюсь за мать, госпожа Като не стала бы задавать лишних вопросов, а я умолчала бы о том, что утратила веру в Бога. И все пошло бы как по маслу. В следующее воскресенье я, как обычно, пришла бы в церковь, делая вид, что никакого перелома в моем сознании не произошло. Но теперь уже отступать некуда. Я сказала о своем решении доктору Мидзутани и Тору. Да и вообще надо было признаться раньше. Поэтому я сделала шаг назад и осторожно сняла руки госпожи Като с моих плеч.
— Я не смогу больше посещать церковь, — заявила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я уже не верю в Бога.
Пастор Като, отставив чашку, остался сидеть с открытым ртом. Но меня испугало не это, а реакция госпожи Като. Ее доброе широкое лицо сморщилось от чувства тревоги и душевной боли. Потом она вздохнула, и на лице у нее появилось другое выражение — неизбывной тоски и жалости ко мне. Примерно так же давным-давно смотрели на своих детишек наши матери, когда кто-то из нас ушибется или поранится. Госпожа Като подошла ко мне вплотную, как в былые времена, словно говоря: «Давай посмотрим, где ты порезалась, и сейчас все залечим». Я машинально защитилась от нее рукой, отвергая ее участие. Ее лицо снова исказилось от душевной боли, глаза расширились. Видеть ее страдания стало невыносимо. Отступив на пару шагов, я повернулась и бросилась вниз по лестнице, даже не прикрыв за собой кухонную дверь.