А в общем, пропади они пропадом. Я пошла вниз по холму к бару, где работает Тору. Появлюсь там раньше обычного: сейчас только начало седьмого. Может, заглянуть в бар, позвонить оттуда доктору Мидзутани и сказать ей, что у меня все в порядке?
Тору удивится и обрадуется моим новым планам на лето. Во время нашей первой беседы он рассказал, как уладил дело с отцом и дедом. Они ведь угрожали отречься от него, если он не станет учиться в колледже, а потом, когда он слинял из дома, вынуждены были уступить.
Наш первый разговор с Тору состоялся в начале прошлого месяца, но мне кажется, что это было давным-давно. Тогда я думала, что Тору придется в жизни легче, чем мне. Он понаходчивей меня, постарше, а самое главное — парень. Теперь я думаю иначе: Тору повезло, потому что у него был старший друг. Такой друг есть теперь и у меня — доктор Мидзутани. Поэтому я могу блефовать, предъявляя отцу столь жесткий ультиматум.
Хотя блефовать — это все равно что проделывать в цирке акробатический номер. Нужна подстраховка. Предположим, мы с Тору идем по проволоке. Падать с нее мы не собираемся, но внизу кто-то должен держать на всякий случай натянутую сетку. И на этого человека мы должны всецело полагаться. Рассмеявшись от этой мысли — мы с Тору циркачи, я остановилась и посмотрела вниз.
В городе один за другим вспыхивают огни — белые, оранжевые, красные. Что делает мать в деревне, в обветшавшем доме рядом с лужайкой, поросшей пампасной травой, которая после заката станет черным пятном? Ходит взад-вперед из кухню в комнату и обратно. Убирает после гостей чашки и тарелки. Руки у нее сильные, и она может отнести за один раз гору посуды, причем ничего не уронит. Должно быть, устала и, конечно, грустит, вспоминая свою покойную мать. Я мысленно посылаю ей добрые пожелания и говорю: «Подожди немного, скоро увидимся».
Глава 10. Дымчато-алая роза
На дворе половина пятого утра. За окнами моей комнаты темно. Даже бабушка, ранняя пташка, наверное, еще спит. Я тихонько спустилась по лестнице, прошла в кухню, не включая свет, налила стакан апельсинового сока и присела за стол. Чувствую, что здесь, в потемках, бродит молчаливая злоба, источаемая бабушкой.
За всю неделю, прошедшую после того, как меня уличили в обмане, она сказала мне слов двадцать типа «Обед готов», «Закрой дверь», «Я пошла спать», «Тебя к телефону». Каждый вечер мы ужинаем в полном молчании. Слышатся только стук палочек и позвякивание ложек. Вчера вечером, убирая за собой посуду со стола, я намеренно допустила кое-какие погрешности. Поставила стакан на грязную тарелку, выкинула картофельную шелуху в раковину, а не в корзину для мусора. Кстати, бабушка считает, что картошку надо есть вместе с шелухой: там много витаминов. Однако она не приставала ко мне с замечаниями, лишь одарила взглядом таким ледяным, что мне больше не захотелось проводить подобные эксперименты. Нельзя доводить ее до белого каления — пусть лучше молчит как рыба.
С отцом мы практически не виделись. В воскресенье вечером, когда я вернулась после встречи с Тору, он уже уехал в Хиросиму, а затем появился в доме лишь однажды, в среду поздно вечером. Я как раз была внизу, готовила себе чай. Отец сухо спросил меня, как дела. Я ответила, что прекрасно, и, взяв чашку, собралась уйти к себе в комнату. Он говорил о какой-то ерунде: о давке в поезде, о надоевшем ливне, хотя сезон дождей еще не начался. Не понятно было, к кому же он обращался: ко мне, к бабушке или к нам обеим. Напоследок он сообщил, что сломал зонт и купит новый. Затем удалился в свой кабинет, и больше я его не видела: на следующий день он прямо с работы отправился в Хиросиму. К нашему спору он не возвращался. Не спросил о моем намерении провести лето у матери и ничего не сказал о своих ответных действиях.
В свое время я сердилась на мать за то, что она делала хорошую мину при плохой игре, притворяясь, что в нашей семье все гладко. Но мать, по крайней мере, не играла в молчанку. Наоборот — слишком много разговаривала. Когда кто-нибудь из нас говорил или совершал какие-то глупости, мать терпеливо, находя нужные и добрые слова, мягко поправляла. Она искренне хотела, чтобы мы казались лучше, чем есть на самом деле. У меня была масса возможностей поспорить с ней, но я лишь молчаливо осуждала ее за наигранную веселость. А с отцом и бабушкой сейчас толком не поговоришь. Остается лишь сидеть да гадать, что у них на уме.