«Если бы моя мама была больна, я могла бы попросить того, кто находится там, на небесах, и вершит судьбы людей, ее спасти и поползла бы ради этого на коленях».
Ее вдруг охватила дрожь от одной лишь мысли о том, что она может потерять свою маму. Виолетта всегда была частью ее жизни. Неотъемлемой частью. А имелись ли у Одри еще какие-нибудь мотивы, чтобы ползать на коленях по лабиринту? Сделала бы она это ради того, чтобы вернуть себе Джона?
Нет.
А ради того, чтобы спасти его, если бы он очень серьезно заболел?
Да.
Но ради того, чтобы вернуть его себе, она не стала бы ползать на коленях. Нельзя навязывать человеку судьбу, которая ему не нравится. Одри подчинила свою жизнь интересам Джона: она ничего не планировала исключительно для себя, все в ее жизни зависело от того, что хочет Джон, от того, в какое время он уходит на работу и возвращается. Если Одри когда-нибудь предлагала ему сходить вместе поужинать, чтобы отметить какую-то знаменательную дату или годовщину их совместной жизни (сам Джон никогда о годовщинах не помнил, а Одри его в этом ни разу не упрекнула, чтобы не показаться занудой), и при этом оказывалось, что у него слишком много работы и он не сможет вовремя освободиться, Одри испытывала такую досаду, что в этот день вообще не ужинала и даже не пыталась придумать для себя хоть какое-нибудь занятие. Однако она никогда не жаловалась: Джон начал работать в крупной транснациональной корпорации, а потому стал вращаться в высшем свете. Его чрезмерная занятость объяснялась ответственной должностью, на которой ему приходилось много «вкалывать», и огромной зарплатой, которую приходилось отрабатывать. Он уже почти достиг всего того, чего вообще мог достичь в своей жизни. Кто-то дал ему работу, о которой он мечтал, должность, о которой он мечтал, и зарплату, о которой мечтал далеко не он один. Теперь Джон общался едва ли не с элитой общества — то есть свершилось то, к чему он очень давно стремился. На чем, черт побери, основывались мечты Одри о домике в глуши, о саде, собаке, детях, о том, как они с Джоном будут бродить вечером по берегу реки, взявшись за руки и любуясь закатом, о пикниках и экскурсиях? Разве они когда-нибудь ездили вдвоем на природу с корзинкой для пикника? Откуда, черт возьми, у нее взялись мечты?
— Ну так что? Ты пройдешь по лабиринту или нет?
Слова Виолетты вывели Одри из задумчивости.
— Я размышляла над мотивами, которые могут заставить человека проползти на коленях по этому лабиринту.
— A-а… И к каким же выводам ты пришла?
— Ну… — Одри попыталась подобрать слова так, чтобы сказать правду, но не всю. — Я думаю, что люди могут сделать это, когда они надеются на какое-нибудь…
— Какое-нибудь что? — Виолетта вопросительно посмотрела на дочь.
— …какое-нибудь чудо, — договорила Одри, пытаясь подавить возникшее у нее чувство неловкости. — Или что-нибудь в этом роде. Однако для этого нужно быть очень набожным.
— Или пребывать в большом отчаянии. Думаю, что это совсем не твой случай.
Виолетта всегда знала больше, чем можно было предположить. Возможно, она просто внимательно наблюдала за Одри, пока та стояла перед входом в лабиринт и с огромным интересом разглядывала одиннадцать концентрических кругов…
В местном соборе имелись замечательные — знаменитые на весь мир — витражи, на которых было изображено более ста пятидесяти библейских сюжетов и сцен из повседневной жизни тринадцатого века и которые во время Второй мировой войны были один за другим вынуты из рам и спрятаны в надежном месте.
— Одри! — Виолетта посмотрела на дочь с нетерпением, как будто та начинала выводить ее из себя. — Подними глаза к небу, девочка! Оглянись по сторонам и обрати внимание, какая красота тебя окружает! И если у тебя есть какое-то заветное желание, попроси небеса о том, чтобы оно исполнилось!