— Забавно. Мы ни с того ни с сего вдруг вспоминаем о том, что считали уже давно забытым. Работа в музее не оставляла мне много свободного времени, и поэтому я почти не ходила на аукционы и не заглядывала в антикварные магазины… Тебе, помнится, нравилось там бывать.
— Да, хотя я ничего не понимаю в антиквариате. Я ходила смотреть на то, о чем прочла в каком-нибудь журнале и что можно было бы купить для нашего дома.
— В «Виллоу-Хаусе» есть несколько ценных предметов. Я имею в виду не драгоценности, а старинную мебель…
— Как ты, видимо, понимаешь, в «Винди-Коттедже» такой мебели не будет.
Одри, едва не подпрыгнув на скамье, уставилась на мать.
— Ты хочешь сказать, что продала дом вместе со всем, что в нем находилось?
— А как, по-твоему, я должна была поступить?
— Но, мама… — Одри все еще не верила своим ушам. — Это ведь наша фамильная мебель… Среди нее были старинные, но при этом хорошо сохранившиеся предметы…
Виолетта начала сердиться.
— Так ведь это не я решила, что «Виллоу-Хаус» — слишком большая резиденция для одинокой вдовы. Это вы убедили меня, что мне следует продать дом и подобрать себе что-нибудь поменьше.
Одри вспомнила, что она в свое время не захотела вникать в детали, и пожалела о том, что так поступила. Ей нужно было найти себе оправдание, хотя она и знала, что вряд ли сумеет это сделать. Она оставила мать одну под натиском своего брата.
— Я тебе не говорила, чтобы ты продавала дом. На этом настаивал Сэм.
Одри показалась себе маленькой девочкой, пытающейся избежать наказания.
— Да, но я что-то не помню, чтобы ты высказала хотя бы одно возражение против того, что тогда происходило. Мы все были к этому так или иначе причастны. — Виолетта вдруг осознала, что невольно сказала сейчас то, чего ей, наверное, говорить не следовало, и попыталась исправиться еще до того, как Одри обидится. — Я хочу сказать, что, исходя из завещания твоего отца, мы все трое являлись владельцами дома. Так что решение о продаже «Виллоу-Хауса» принимала не я одна.
— А дядя Арчи не имел к этому никакого отношения.
— Именно так. Когда умерла Дженни, ее доля в наследстве перешла к твоему отцу, а когда умер и он, все унаследовали мы втроем: одна половина — мне, а вторая половина — тебе и Сэму. Однако твоя доля должна была бы вернуться в семью, если бы с тобой случилось что-нибудь еще до того, как у тебя появились бы дети. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду… Нужно было сохранить имущество внутри нашей семьи. Так что, как видишь, не я одна принимала решение.
— Ты права, я тогда не возражала против продажи дома, — печально кивнула Одри. — Я слишком долго прожила вдалеке от «Виллоу-Хауса» и считала, что когда-нибудь и у нас с Джоном появится что-нибудь подобное. В тот момент фамильный дом не имел для меня большого значения. Мне он был не нужен, и я за его судьбу не переживала.
— Ты думала, что Джон захочет уехать в глушь, чтобы жить неторопливой жизнью вдалеке от мегаполиса?
Виолетта изумленно уставилась на дочь.
— Но ведь… очень многие бизнесмены поступают именно так. Они работают в Лондоне, а живут в двух-трех часах езды от него. А то и дальше.
— Ну да. И ты полагала, что Джон захочет стать одним из таких бизнесменов. — Виолетта пристально посмотрела на нее. — Послушай, Одри, я не знаю, помнишь ли ты, что Джон был совсем не в восторге от выездов на природу. Он заставлял себя в них участвовать, потому что он — галантный джентльмен, никогда не позволяющий себе вести себя бестактно. Не то что твой брат, который, когда его приглашают на пикник, тут же в пренебрежительной форме отказывается. В душе Джон, по-видимому, не такой уж и джентльмен, но он все же всегда старался вести себя очень вежливо…
— Я это знаю, мама, знаю, — поспешно сказала Одри, стыдясь собственных заблуждений, — однако я думала, что все еще впереди и что Джону это когда-нибудь понравится. Большой город ведь утомляет. В нем все совсем не так, как в провинции! Когда у меня плохой день, в Лондоне он кажется еще более мрачным, чем на самом деле, и я прячусь в каком-нибудь — находящемся поблизости — пабе, пью там пиво и болтаю о всяких глупостях с Бекки и Джун. Мы делаем вид, что дела идут хорошо и что впереди у нас радужное будущее, однако в действительности мы все хотим примерно одного и того же — хотим, чтобы, когда мы возвращаемся домой, нас там кто-то ждал и чтобы этот кто-то спросил, как у нас прошел день, и предложил нам чашку горячего чая. И чтобы мы потом садились на диван и рассказывали этому кому-то о своих повседневных радостях и горестях.
— Когда ты возвращалась с работы, Джона никогда не бывало дома?