Фаулер все больше толковал об индейцах, которых люто ненавидел. Он много раз сталкивался с ними в свою бытность охотником за бизонами. Когда бизонов не стало, он занялся торговлей виски. Пока ни он, ни его работники ничем не обидели Эльмиру, что удивляло ее. Они были грубыми с виду, и она понимала, что рискует, садясь в лодку. В Форт-Смите никто не видел, как она уезжала, так что лодочники вполне могли ее убить и бросить на съедение черепахам, и никто ни о чем бы не догадался. Первые несколько ночей, лежа в своей норе, она боялась заснуть, ожидая, что ввалится кто-нибудь из мужчин и упадет на нее. Она ждала, думая, что такое обязательно произойдет, но даже если и так, она просто вернется к старой жизни, что, кстати, было одним из побудительных мотивов ее побега. Она перестанет быть женой Джули Джонсона. Конечно, какое-то время будет трудновато, но в конце концов она разыщет Ди, и жизнь изменится.
Но мужчины избегали ее и днем и ночью, за исключением Фаулера, который постоянно бродил по лодке. Однажды, стоя около нее, он неожиданно присел на корточки и прицелился. Как оказалось, ему привиделся на берегу индеец. Но то был всего лишь куст.
– У меня от жары глаз прыгает, – объяснил он, сплевывая за борт коричневую табачную жвачку.
Эльмира разглядывала далекие берега, зеленые от весенней травы. Когда река стала уже, ей удавалось разглядеть много животных: оленей, койотов, коров, но никаких индейцев она не видела. Она помнила рас сказанные ей истории о том, как индейцы воровали женщин. В Канзасе ей показали женщину, которая по бывала у индейцев, но которую спасли и снова привез ли к белым. Она ничем не отличалась от других белых женщин, разве что некоторой робостью. Но если говорить правду, многие женщины становились такими, когда случалось и что-то не столь из ряда вон выходящее. Трудно было себе представить, чтобы индейцы были намного хуже охотников за бизонами, двое из которых находились в лодке. Их вид вызывал у нее неприятные воспоминания. Оба были крупные, в паль то из бизоньей кожи, с длинными нечесаными волоса ми – они сами напоминали животных, за которыми охотились. Ночью, сидя в своей норе, она часто слышала, как они шумно мочатся за борт лодки; они вставали прямо за ящиками виски и оправлялись в реку.
По непонятной причине этот звук напоминал ей о Джули, возможно, потому, что его за этим занятием она никогда не слышала. Джули был стеснителен и всегда уходил подальше, когда возникала нужда, чтобы не ставить ее в неловкое положение. Его робость и стеснительность почему-то раздражали ее, ей даже иногда хотелось рассказать ему, чем она на самом деле занималась до замужества. Но она сдерживала себя и хранила свою правду при себе, как, впрочем, и все остальное. Она вообще перестала разговаривать с Джули Джонсоном.
Во время длинных дней и ночей, когда не с кем было поговорить, кроме Фаулера, да и с ним только изредка, она все чаще думала о Ди. О Джо она не думала, о нем она вообще особо не вспоминала. Он никогда не казался ей ее собственным сыном, хотя, вне всякого сомнения, она его родила. Но с самого начала она смотрела на него как бы издалека и без особого интереса, и все двенадцать лет после его рождения ждала того момента, когда сможет отослать его и снова принадлежать только самой себе. Ей пришло в голову, что единственной положительной чертой ее брака с Джули было то, что он годился для того, чтобы оставить с ним Джо.
С Ди она сможет принадлежать самой себе, потому что если и был мужчина, принадлежащий только самому себе, так это Ди. Никогда нельзя с уверенностью сказать, где Ди будет сегодня, а где завтра. Когда он бывал с ней, то всегда был готов разделить все радости, но не успеешь оглянуться, а его уже нет, он уже в другом городе или с другой девушкой.
Вскоре небо над рекой стало шире, деревья по берегам исчезли и начались равнины. Ночами было прохладно, но воздух быстро нагревался по утрам, так что, когда Эльмира просыпалась, река вокруг пряталась в густом тумане, и баржи совсем не было видно до той поры, пока солнце не пробивалось сквозь белесоватую пелену. Несколько раз летящие в тумане гуси и утки едва не натыкались на нее, когда она стояла на корме, завернувшись в бизонью шкуру. При особенно густом тумане шум птиц или плеск рыб пугал ее; однажды она сильно перепугалась громкого хлопанья крыльев серых журавлей, пролетевших совсем низко над ней. Когда туман рассеялся, она увидела, как журавли торжественно стоят на мели, не обращая внимания на тьму плавающих рядом уток. Клочки тумана иногда задерживались на воде на час или больше уже после того, как солнце поднималось и небо станови лось чисто-голубым.