– Неудивительно, что ты не прижился в Уако, Ос. – Август обращался больше к самому себе, нежели к старику.
Ос Фрэнк был не в настроении разговаривать, как, впрочем, и слушать. Он наполнил свою тачку костями и направился назад к лагерю.
– Я поеду к Уоллзу, чтобы убить этого бандита и за тебя тоже, Ос, – пообещал он. – Тебе ничего не нужно?
Ос Фрэнк остановился, как бы раздумывая над его словами.
– Мне жалко, что они убивать та собака, – сказал он. – Я его любить. Это эти кайова его убить, не мексиканцы. Шесть кайова.
– Ладно, шесть патронов у меня найдется, – заметил Август. – Может, мне удастся отправить этих негодяев туда, куда отправился твой пес.
– Кайова застрелить лошадь Боба, – добавил Ос. – Потом они его поймать. Разжечь костер и за жарить его. Они так всегда делать. Затем старик снова взялся за тачку и покатил ее к берегу реки.
Светало, но вдали равнина казалась еще темной, а небо там, где оно касалось земли, – серым. Хотя Август больше всего любил зарю, именно в этот час он чаще ощущал себя дураком. Ну разве не идиотство ехать вдоль реки Канейдиан одному, представляя собой легкую добычу для любой шайки, и к тому же голодному до крайности? Попал он в такое положение в результате стечения нескольких обстоятельств: неожиданного решения Калла стать животноводом и своего собственного, столь же неожиданного, решения отправиться за женщиной, которая оказалась дурой настолько, что влюбилась в Джейка Спуна. Все это бессмысленно, но тем не менее было что-то такое во всех этих идиотствах, что ему нравилось. Разумные действия, которые он пытался предпринять раз или два за свою жизнь, практически немедленно оказывались жуткой скукой. Все кончалось пустяками, усердной пьянкой и беспечной игрой в карты. Гасу всегда казалось, что в его безумствах куда больше жизненного азарта.
Солнце уже коснулось травы, а он все ехал и ехал вдоль дороги из бизоньих костей.
55
Мартышку Джона безумно раздражало ее молчание.
– Черт побери, я вырежу тебе язык, если ты не будешь им пользоваться, – сказал он однажды, сбил ее с ног, уселся на нее и поднес свой огромный нож к ее лицу. Песья Морда пригрозился пристрелить его, если он не оставит ее в покое. Лорена была уверена, что Мартышка Джон вполне способен вырезать ей язык. Лорене никогда не приходилось иметь дело с таким отвратительным мужиком. Он был даже хуже Ермоука и индейцев, хотя и те казались ей достаточно омерзительными. Она закрыла глаза, ожидая прикосновения ножа, но Песья Морда щелкнул затвором ружья, и Мартышка Джон не рискнул к ней подступиться. Но он продолжал сидеть у нее на груди, споря с Песьей Мордой по поводу ее постоянного молчания.
– Зачем тебе, чтобы она разговаривала? – спросил Песья Морда. – Я бы тоже не стал с тобой, чертовым старым негодяем, разговаривать.
– Она же может говорить, черт бы ее драл, – ругался Мартышка Джон. – Селезень сказал, она с ним разговаривала.
– Это ее дело, не хочет, пусть не говорит, – настаивал Песья Морда. Он был худ и напоминал ворону, но в глазах светилась сумасшедшинка, и Мартышка Джон никогда не заходил с ним слишком далеко.
– Да мы же ее купили, – возразил он. – Все свои шкуры за нее отдали. Она должна делать, что ей велят.
– Ты за свои проклятые деньги получаешь достаточно, – заметил Песья Морда. – Да и большинство шкур были мои.
– Старый негодяй, – добавил он.
Мартышка Джон был старым коротышкой. Волосы грязно-белого цвета, меньше пяти футов роста, и при этом до крайности мерзок. Дважды он выхватывал из костра палки и бил ее ими. Ей ничего не оставалось, как свернуться в клубочек. Ее спина и ноги вскоре покрылись синяками и ожогами. Она знала, что ей достанется еще больше, если Мартышке Джону удастся остаться с ней на более продолжительный срок, но Песья Морда владел половиной ее и старался держаться поближе, чтобы его капиталовложение не слишком пострадало.
Хотя она видела, как Мартышка Джон и Песья Морда расплачивались с Синим Селезнем шкурами, оказалось, что они не являются ее единственными владельцами, потому что каждый раз, когда появлялись индейцы-кайова, а появлялись они каждые два-три дня, они тащили ее в свой лагерь, а белые мужчины и не пытались их остановить. Индейцы и белые явно ненавидели друг друга, но и те и другие слишком боялись Синего Селезня, чтобы сцепиться.
Синий Селезень единственный из всех не выказывал к ней никакого интереса. Он украл ее на продажу, вот он ее и продал. Совершенно очевидно, ему было глубоко безразлично, что они с ней сделают. Когда он бывал в лагере, то по большей части либо чистил пистолет, либо курил и даже не глядел в ее сторону. Если Мартышка Джон наводил на нее страх, то от Синего Селезня она была просто в ужасе. Его холодные, пустые глаза пугали ее больше, чем злоба Мартышки Джона или безумие Песьей Морды. Она и раньше-то была не слишком разговорчива, но ее молчание в лагере отличалось от ее старого молчания. В Лоунсам Дав она часто скрывала слова, но всегда могла найти их и случае необходимости; ведь вспомнила же она их сразу, стоило только Джейку появиться.