Дитц остановился рядом, задумчиво разглядывая реку. Долгое время она являлась северной границей его жизненного пространства. Земля за коричневыми песками была ему неизвестна.
– Считаешь, нам стоит подождать, пока вода спадет? – спросил Калл.
– Она не спадет, – ответил Дитц. – Все еще идет дождь.
Подъехал Диш, чтобы посмотреть, как Дитц пробует переправу, время от времени одергивая лошадь и выбирая более твердую почву.
– Думаю, это испортит Джасперу пищеварение, – заметил он, поскольку Джаспер стал еще более чувствительным в вопросе о реках. – У нас коров шестьдесят из стада мистера Пирса в этой самой реке застряли, только поближе к Арканзасу. На мне, наверное, сотня фунтов грязи было, пока мы их вытащили.
Дитц пустил лошадь в бурлящую реку и вскоре оказался на противоположном берегу, где ему снова пришлось пробираться по широкой полосе песка, прежде чем он нашел твердую почву. Ему определенно не понравилось это место в качестве переправы, потому что он запрещающе помахал остальным шляпой, не разрешая им трогаться с места, и поскакал вниз по реке. Вскоре он исчез за завесой дождя, но через час вернулся и сообщил, что нашел более удобную переправу ниже по реке. К этому времени все уже изнервничались, потому что Ред-Ривер держала первенство по числу утонувших в ней ковбоев, а тот факт, что им пришлось просто сидеть и мокнуть, еще усилил их нервозность.
Но страхи оказались беспочвенными. Дождь подутих, выглянуло солнце, и они начали гнать скот по грязи к коричневой воде. Дитц разыскал участок, покрытый гравием, так что в реку они спускались почти как по дороге. Старый Пес сноровисто провел стадо через реку, и вскоре оно уже паслось в высокой траве Оклахомы. Пять или шесть более слабых коров увязли на выходе, но их быстро вызволили. Диш и Соупи разделись, залезли в грязь и накинули на коров лассо, а Берт Борум вытащил их.
При виде солнца все повеселели. Разве они не переправились через Ред-Ривер и не остались все живы, чтобы потом рассказывать об этом? В тот вечер ирландец пел часами, и кое-кто из ковбоев подпевал ему, поскольку они уже успели выучить несколько ирландских мотивов.
Иногда По Кампо пел по-испански. У него был низкий хрипловатый голос, и все время казалось, что он вот-вот задохнется. Песни беспокоили людей, настолько они были грустными.
– По, ты веселый парень, почему же ты поешь только о смерти? – спросил Соупи. У По имелась небольшая погремушка, которую он тряс во время пения.
Погремушка и хрипловатый голос производили странное впечатление.
От всего этого у Пи Ая волосы на шее иногда становились дыбом.
– Ну ты даешь, По. Уж больно печально поешь для такого веселого человека, – сказал он однажды, когда старик тряс свою погремушку из тыквы.
– Я пою не о себе, – ответил Кампо. – Я пою о жизни. Я весел, но жизнь так печальна. Это не мои песни.
– Ну, ты ведь их поешь, тогда чьи же они? – спросил Пи.
– Они принадлежат тем, кто их слушает, – ответил По. Он подарил Дитцу одну из вырезанных им женских фигурок. Дитц ею очень гордился и постоянно носил в кармане своих старых штанов.
– Мне твоих песен не надо, – сказал Пи. – Слишком уж грустные. Я потом плохие сны вижу.
– Если ты их слышишь, они принадлежат тебе, – возразил По. Нельзя было рассмотреть его глаза. Они и так были глубоко посажены, да к тому же он редко снимал свою шляпу с большими полями.
– Жаль, что у нас нет скрипки, – сокрушался Нидл. – Была бы у нас скрипка, мы бы сплясали.
– С кем сплясали? – поинтересовался Берт. – Дам я тут что-то не наблюдаю.
– Сами с собой, – ответил Нидл.
Но скрипки у них не было, только По Кампо со своей погремушкой да ирландец, поющий о девушках.
Даже в ясную ночь печальное пение и сознание, что нет рядом женщин, наводило тоску на парней. Кончился вечер воспоминаниями о сестрах, у кого они были.
Калл не слышал разговоров и пения, потому что продолжал разбивать свой лагерь в стороне. Он считал, что так лучше. Если стадо побежит, он быстрее с ним справится.
Его угнетало отсутствие Гаса. Оно могло означать единственное: случилась какая-то беда, и они вполне могли так никогда и не узнать, какая именно.
Однажды, когда он вечером чистил ружье, он вздрогнул от звука собственного голоса. Он никогда не имел привычки разговаривать сам с собой, но, пока чистил ружье, мысленно беседовал с Гасом о том, о чем не успел поговорить до его отъезда.
– Жаль, что ты не убил этого индейца, когда у тебя была возможность, – сказал он. – И жаль, что ты посоветовал Джейку взять эту женщину.