Тем не менее Боб не умер, но и не поправился. Он лежал с широко открытыми глазами, но не мог ни двигаться, ни говорить. Он глотал суп, если повернуть ему голову, так что он жил на курином бульоне уже три месяца после несчастного случая. Он просто лежал, уставившись в пространство большими голубыми глазами, иногда у него поднималась температура, но в остальном он был все равно что мертв. Крупный мужчина, он весил больше двухсот фунтов, так что требовалась вся ее сила, чтобы поворачивать его и убирать за ним каждый день, – он не контролировал ни желудок, ни мочевой пузырь. День за днем убирала Клара грязные простыни и засовывала их в корыто, наполненное водой из цистерны. Она никогда не делала этого в присутствии девочек; она полагала, что Боб рано или поздно умрет, и не хотела, чтобы дети чувствовали к нему отвращение, если это хоть в какой-то степени от нее зависело. Она посылала их к нему лишь раз или два в день, чтобы они вытерли ему лицо, надеясь, что их присутствие может вывести его из коматозного состояния.
– Папа умрет? – часто спрашивала Бетси. Ей был всего год, когда умер Джонни, ее последний брат, и она не знала, что такое смерть, испытывая лишь любопытство.
– Я не знаю, Бетси, – отвечала Клара. – Совсем не знаю. Надеюсь, что нет.
– Ну а говорить он когда-нибудь сможет? – спрашивала Салли. – У него глаза открыты, почему он не говорит?
– У него повреждена голова, – объясняла Клара. – Внутри повреждена. Может быть, рана заживет, если мы будем хорошо за папой ухаживать, и тогда он снова будет говорить.
– Как ты думаешь, он слышит, как я играю на пианино? – интересовалась Бетси.
– Иди и умой ему лицо, пожалуйста. Я не знаю, что он может слышать, – ответила Клара. Она чувствовала, что в любой момент может расплакаться, а ей не хотелось, чтобы девочки видели ее слезы. Пианино, по поводу которого они с Бобом спорили два года, доставили за неделю до несчастного случая. То была ее победа, но печальная. Она заказала его далеко, аж в Сент-Луисе, и оно оказалось совершенно расстроенным, когда его наконец привезли, но в городе в салуне был француз, который и настроил его за пять долларов. И хотя она предполагала, что на пианино он играет в борделе, она наняла его за большой гонорар в два доллара в неделю, чтобы он приезжал и давал ее дочерям уроки.
Француза звали Жюлем. Канадец французского происхождения, он когда-то был торговцем на Ред-Ривер, но разорился, когда тамошние племена выкосила корь. Он прошел через Дакоту и добрался до Огаллалы, где играл на пианино, чтобы заработать себе на жизнь. Ему нравилось приезжать и учить девочек – он утверждал, что они напоминают ему его кузин, с которыми он когда-то играл в доме своей бабушки в Монреале. Он носил черный пиджак, а усы мазал воском. Обе девочки считали его самым изысканным человеком из всех своих знакомых, и это соответствовало действительности.
Клара купила пианино на деньги, которые выручила, продав лавку родителей в Техасе, и которые хранила все эти годы. Она так и не разрешила Бобу пустить эти деньги в дело, и они часто по этому поводу ссорились. Она хотела сберечь их для детей, чтобы со временем их можно было послать куда-нибудь в школу, и им не пришлось бы провести всю юность в таком суровом и одиноком месте. Часть денег она истратила на двухэтажный деревянный дом, который они построили три года назад, после того как почти пятнадцать лет прожили в землянке, вырытой Бобом в откосе около реки Платт. Клара всегда ненавидела землянку, всю эту грязь, сыпавшуюся на постель год за годом. Именно от пыли кашлял ее первенец Джим чуть ли не со дня рождения и умер, не прожив и года. По утрам Клара поднималась и шла на Платт, где мыла голову в ледяной воде, и все равно к вечеру, если ей случалось почесать голову, под ногтями застревала грязь, целый день сыпавшаяся с потолка. По непонятной причине, куда бы она ни двигала свою кровать, грязь обязательно сыпалась прямо на нее. Она закрывала потолок тканью, даже брезентом, но ей никогда не удавалось надолго избавиться от грязи. Она проникала повсюду. Ей казалось, что все ее дети были зачаты в клубах пыли, поднимающейся от простыней или сыпавшейся с потолка. Крышу облюбовали пауки и другие насекомые. Они целыми днями ползали по стенам и в конце концов попа дали в кастрюли, сковородки или сундуки, где она хранила одежду.