Она дотянулась до скальпеля, торжествующе взвыла — люди вокруг сразу отпрянули. Перерезала ремень на животе, также освободила вторую руку, но тут безжалостным ударом по локтю санитар ее обезоружил, и дюжие мужики заново навалились, прижав ее к столу.
— Эпилепсия? — крикнул санитар врачу.
— Хрен ее знает, — врач с наполненным шприцем пытался пристроиться над извивающимся телом, — припадочные с ножами не бросаются... Шок какой-то.
Егор вдруг повернулся, чтобы посмотреть на капельницу. Кровь бурлила в трубках и мешке, будто вскипая; она уже не бежала из накопителя к телу девушки сквозь иглы, торчащие из ее рук.
— Больно, гады, остановите это! — девушка впервые заговорила, будто с мясом вырывая из своей непонятной муки слова, которые лишь с трудом можно было разобрать. — Прекратите... Остановите... пустите меня, не могу это терпеть...
И тут взорвался на капельнице мешок-накопитель: красные брызги мигом перекрасили одежду и лица врачей, Егора, обстановку и стены. Везде стекали капли красной влаги. Егор изумленно смотрел, как будто плавятся, тают трубки, бегущие от рук девушки — из них скудеющими фонтанчиками плескала кипящая, испускающая пар жидкость. Девушка стала недвижимой, замерла и откинулась на стол.
— Пока отпустите ее, — попросил хирург в повязке, — а то мы сами ее разорвем.
Все сделали по шагу прочь от стола, лишь два опытных санитара предпочли и дальше держать ее за руки. Егор подошел — девушка уже освободила себе лицо от бинтов, и он теперь смог ее разглядеть и узнать. Этой девушкой была Малгожата, дочь Ванды.
— Куда ты меня засунул? — спросила она, переводя дух и загнанно оглядываясь. — Сволочь, я же тебя не трогала. Где я? Не молчи, Егор, где я?
— Ты меня помнишь? — спросил он с глупым видом. — Я покалечил тебя, но не хотел. Ты в больнице. Я дал тебе свою кровь, чтобы ты не умерла.
— Ты? Мне? Ты наполнил меня своей кровью? — тихо, с каким-то священным ужасом переспросила Малгожата. — Что ты наделал? Что со мной будет?! Какой же ты дурак!
Часть третья. Смешение кровей
Три сестры, три сестры черно-бело-рыжей масти,
В том далеком краю, где не ходят поезда.
Три сестры, три сестры разорвут тебя на части:
Сердце вверх, ноги вниз, остальное что куда.
БГ. Альбом «Навигатор»
Приведите сюда своего знакомого, впервые очутившегося в бывшей столице на Неве, а потом разверните его лицом, покажите и расскажите, где вы с ним оказались. И чем больше вы простоите, тем дальше вы будете отступать от забора, от вынесенного за ворота особняка комендатуры; тихий, а затем властный ужас начнет отжимать вас от Крестов, — вы посчитаете за лучшее перейти через дорогу на набережную и встать у парапета над Невой. Глянете влево — стоит у площади, позади Финляндского вокзала легендарная «Аврора», глянете назад — бело-серый уродливый куб здания КГБ за рекой поманит куда подальше от этого места. Но страшнее Крестов в Питере нет ничего, никаких иных архитектурных достопримечательностей — и вправду, никто еще не догадался украсить окна руками, стиснувшими многослойные сетки и решетки, опутать фонарные столбы колючкой, да и вообще совместить обреченных людей и кроваво-красные, порушенные остовы слившихся в одну гигантскую тюрягу зданий.
Там всем паршиво, пусть даже для некоторых за десятилетия отсидки тюрьма стала домом родным. И когда кто-то выходит на волю, какой-нибудь неопытный пентюх, вопреки ходу дела, прогнозам авторитетных воров, — это населением камер воспринимается плохо. Счастливцу делают «выписку», всучивают напоследок память и страх по тюрьме в виде удвоенной порции издевательств. Снова и снова будешь драить парашу, бацать спектакли: петь, читать стихи, истошно вопить на разные голоса, — воры чудил и презирают, и по-своему ценят. Также напоследок обязательно избивают.
Но разве это важно? Это можно стерпеть, когда арестант точно знает: кончится душная, влажная от полусотни хрипящих во сне и крике глоток ночь, займется рассвет, устанут бить и издеваться самые злобные молодые урки. За ним придут надзиратели и выведут прочь, наружу, за ворота Крестов, красно-черного уродливого распятия, рухнувшего на город близ Невы.
Если же сам арестант не верит, что выпустят, тогда «выписка» воспринимается как добавочное, сверх меры и сил и любой тюремной справедливости, наказание, — не заслуженное ни перед богом, ни перед дьяволом.