Томка была так поражена, что даже не могла понять, что чувствует. Ей больно? Плохо? Страшно? Вроде нет… Но Князь - это ведь тот самый человек, встреча с которым в столице была неизбежна. Только он может открыть вход в Хранилище. И если Князь – это Линн, то теперь всё проще? Или сложнее? Она сможет попросить его о помощи… Наверное…
А захочет ли Князь вообще слушать её? Столица - это не степь, никто там с ней возиться не будет. Князь – это серьёзно. У Князя советники, охрана, свита. Без отца Брана её вообще никто к нему не подпустит.
Когда был Линн и братья, она думала попросить их о помощи. После того, как выберутся из всех своих передряг… Надеялась, что они помогут ей попасть в столичные архивы. Конечно, не озвучивая своей цели. Но женщине вряд ли бы кто отказал. Во всяком случае, она на это надеялась. Ведь можно было сказать, что она хочет побольше узнать о Ливии… Чтобы восстановить память…. Что желает найти какие-нибудь чисто женские книги или попросту поглазеть на артефакты. А теперь? Что она ему скажет?
Горечь вдруг затопила её. Она подняла глаза на крыльцо. Линн гордо стоял на виду у всех и теперь, когда она знала правду, никаких сомнений в том, что он государь над всеми, и возникнуть не могло. У него всегда была эта аура абсолютной власти, безраздельной уверенности в себе. Почему она оказалась так глупа и не осознавала этого?
Сделалось так больно, что едва можно было вздохнуть. Она ведь думала… Хотела… Хотела быть к нему немного ближе, чем позволено просто помехе. Понимала, что ничего не может быть, но смотрела, осязала, впитывала. Боялась чувствовать, но всё равно чувствовала.
Рядом с ним было тревожно. А без него – стыло.
И спроси её сейчас – где бы она хотела оказаться в этот самый момент? Она ответила бы – дома. Но почему перед глазами стоят надоедливые белые цветочки? Отчего в голове шуршат осенние листья, а на языке сладкая горечь облепихи?
А братья?
Томка глубоко задышала открытым ртом. И мысленно вдруг вспыхнул их разговор, когда она лежала обессиленная на мокром песке у скал. Они хотели найти Линна и отдать её ему. Потому что он отвечал за неё. Взял под свою защиту. Так она думала… А выходит, что отдать её хотели не Линну, а Князю? Потому что за неё можно выторговать свободу для Ливии? Ну, или оставить себе, чтобы… Дальше её мозг отказался строить предположения. Всё и так понятно. Понятно и… гадко.
Ноги подкосились, и она села на тумбу.
Вавила... Добрый друг Вавила. Ты отдал бы меня неведомым и жутким артайцам?
Конечно отдал бы, если бы этого пожелал Князь… Никто не говорит о Линне с большим почтением и уважением, чем ты…
А близнецы? В их прямом и честном взоре всегда было столько благородства. Время от времени Томка ловила на себе их одинаковые взгляды. Ей казалось, в них нет подвоха. Только восхищение и поддержка. А на самом деле?
И неожиданно в мозгу вспыхнули слова Ильмиса:
«Она никогда и нигде не будет свободна».
Боже, какой она была идиоткой! Цеплялась, как репей к каждому, кто встречался на её пути. Искала прикрытия, уверенности, защиты. А спасение могло быть лишь в том, чтобы быть одной!
Но теперь уж поздно. Братья всё о ней знают. Что же делать? Бежать? Прятаться? Где можно укрыться от Князя на его земле?
Как же больно. Почему так больно? И твёрдо. Кто-то тряс её, кричал и хлопал по щекам…
- Тамара! Очнись! Очнись, пожалуйста, Тамара!
В лицо полилась вода, и Томка захлебнулась.
- Живая!
Кто-то подхватил её и понёс. А потом усадил на твёрдый камень и стал вытирать лицо, пока она откашливалась.
Что происходит?
Томка открыла глаза.
Вавила…
Великан стоял перед ней на коленях, а глаза его были полны слёз.
- Нашлась, - почти всхлипывал он. – Живая…
Томка слабо улыбнулась, приходя в себя. Вот это номер… Похоже, она грохнулась в обморок….
- Спасибо, что нашёл меня, Вавила, - почему-то сразу стало легче.
- Тебе совсем плохо, Тамара, - и взгляд, как у побитой собаки.
«Да, мне плохо», - подумала Томка, - «Но это ничего, ничего…»
- Очнулся, малец? – она сидела в каменной нише, в углу площади, а старик, который показал ей Князя, заглядывал великану через плечо.
- Бери-ка ты его, братец, и дуйте отсюда, - лицо старика сморщилось, как печёное яблоко. – Князь наш Закон нарушил. Нельзя ему боле править без наследника. Сегодня последний день, как он мог бы себе жену взять, да сам понимаешь, неоткуда. Артайцы тут сейчас всё по камушку разнесут.
Старик помог ей приподняться, продолжая выговаривать Вавиле:
- Разлёживаться некогда, бежать надо. Спрячь его, сынок, да возвращайся. Биться будем.