Даже сейчас, спустя три года, Томка не могла избавиться от чувства вины за произошедшее. Вроде бы не по своей воле она всех покинула – а поди ж ты… До сих пор, глядя на родителей, ей хочется просить прощения. С мамой-то всегда было проще. Мама сильная. А отец слишком сильно грыз себя за то, что не уберёг. Теперь её очередь – беречь его.
Томка села рядом с папой, обняв его руку, и снова положив голову на плечо. Она больше не скупилась на объятия, как раньше. Не забывала говорить, как сильно любит. Знала, что счастье может быть скоротечно, а время, отведённое, для родных и близких, может оказаться гораздо более кратким, чем рассчитываешь.
Да, прошло три года… Три года, с тех пор, как она осознала себя в старом городском парке, усыпанном осенними листьями. С проклятым раскалённым шаром в руках, который всё-таки оставил на её ладонях болезненные ожоги, и старой тетрадью подмышкой. Тетрадь Ильмис сунул ей в последний момент, когда, закончив молитву и отпрянув, повалился назад - под камни обрушившейся на него стены. Видать, Хранилище всё же не выдержало атаки. Но узнать наверняка она уже не смогла – шар взорвался и утянул её домой.
Как потом оказалось – по дорожкам городского парка проходила мама, лицо которой Томка представляла про себя, произнося колдовские слова для переноса. Шла домой из муниципалитета, после оформления льгот для больного отца. Но Томка её не увидела. Она каталась по земле, в кустах, едва сдерживая злые слёзы от дикой боли в обожжённых руках. Потом без сил лежала на прелых листьях, ожидая, пока шар остынет. А после, осознав, где она, побрела домой.
Путь до родной улицы был долгим и бесславным. Встречные шарахались в стороны – ещё бы, видок у неё был ещё тот... Небось думали, что чокнутая невеста подралась на свадьбе с женихом и сбежала. Платье драное - по земле волочится, сама вся в грязи и кровище, на голове воронье гнездо… Один малыш даже разревелся, глядя на такую красоту. В конце концов, какой-то старенький таксист пожалел её и предложил подвезти. Томка не стала отказываться – оторвала от рукава камешек и отдала ему. Таксист хмыкнул и небрежно бросил камень на переборку. А зря. Томка до сих пор жила безбедно именно благодаря этим камням, срезанным с платья. За маленькие блестящие кругляши невероятной, как оказалось, чистоты, в ломбардах платили щедро и просили приносить ещё. Но она никогда не возвращалась – всякий раз продавала их в новом месте.
Шок от произошедшего не проходил долго. Особенно тяжко было в первые дни. Родители вились вокруг неё, окружив круглосуточной заботой и вниманием, но она всё больше отмалчивалась. Вспоминать о случившемся было тяжело. А ещё тяжелее говорить об этом. Если бы не Ромуальдилинн, она, возможно, очень быстро пришла бы в себя и вспоминала Хвазар, как жуткий и прекрасный сон. Но он был. И принять то, что Линна в её жизни больше не будет, было тяжелее всего.
Думала ли она о том, чтобы вернуться? Всё время. Каждый день. Но дурная тетрадь оставалась нема к её попыткам прочитать и разобраться, что в неё написано. Проклятые артайцы… Пусть и древние… И тут они подгадили со своим языком, который Томка не могла прочесть, как ни старалась.
Что же это за шары такие бестолковые – она отодвигала нижний ящик письменного стола и с ненавистью взирала на круглую сферу, которую прятала там, завернув в старенькую фланельку. Отчего они дают такое избирательное знание языка? Почему в перечень передаваемых им знаний не входит древнеартайский?!
А потом пришла тошнота. Сильная и неудержимая. И накатила такая слабость, что и рукой пошевелить невозможно. Вся беременность прошла, как в тумане. Родители кудахтали над ней, как несушки. Закрыли тёплыми руками от всего мира. А она ела, спала, рыдала от взбесившихся гормонов и снова спала. И только взяв на руки после долгих и мучительных родов двух малышей – вдруг проснулась. И жизнь её вновь обрела смысл. И мир наполнился красками. С рождением детей Томка словно вынырнула из сонного эгоистичного кокона и оглянулась вокруг. И осознала разом всё – и тёплые живые комочки на своей груди, и постаревших, измотанных родителей, и – самое главное - своё место в этой жизни. И было оно рядом с ними – осунувшимися, полубольными, измочаленными. С изодранной, изболевшейся за дочь душой.