"Ты кто такой?!”
Но огромные, янтарные глаза остановили. Глаза-то были прежними. Большими, солнечными, в пушистых ресницах. А волосы белые, и кожа белая, и веснушки россыпью. А вчера всё это было… не пойми какого цвета. Цвета земли. И крови. И грязи.
Чёрт возьми, парнишка был красив, как Бог.
Пшеничные, неровно остриженные пряди обрамляли худенькое измождённое личико, завиваясь кольцами. Пухлые искусанные губы дрожали, когда парень доверчиво зевал, прикрывая рот тонкой, исцарапанной ладошкой.
Широченный рукав сполз, открывая худое запястье. Из штанин торчали такие же худые беззащитные щиколотки. Руки слабые, пальцы тонкие, глаза сердитые, заспанные. Не парень, а фарфоровая кукла на верёвочках, в чём душа держится.
Такие, как он, живут припеваючи в домах самых сильных господ, и никто им не указ. Кушают с золотой посуды, как сыр в масле катаются. Уж не от такой ли судьбы сбежал парень к Брану?
- У тебя волосы рыжие, - удивлённо прервал его мысли мальчик. Оказывается, он рассматривал Ромуальдилинна не менее пристально и удивлённо, чем тот его. – И глаза зелёные.
- Ну зелёные, и что это значит? – усмехнулся Ромуальдилинн. С намёком спросил, думал попадётся. Но парень наживку не заглотил.
- И весь ты на себя не похож, - ответил он.
- Ты тоже слегка другого цвета, чем я привык, - парировал собеседник.
- Да? Какого цвета?
- Человеческого. На человека похож стал. Слегка. Только глаза у тебя уж больно чудные, - Ромуальдилинн и сам не понял, с чего вдруг стал дразнить его.
Мальчишка обиделся.
- А вчера я кем был? Грязью под ногами?
- Поднимайся, - Ромуальдилинну надоела перепалка.
Парнишка сердито засопел и попытался подняться на ноги, но тут же со стоном повалился обратно.
- Сейчас, - прошептал он тихонько. – Сейчас я встану.
“Не встанет”, - сразу понял Ромуальдилинн. – “Добегался. Силёнки кончились. Как ещё столько дней на жаре продержался...” А вслух сказал:
- Ты сколько дней по степи шастаешь? Двадцать? Тридцать?
Уйдя в себя, мальчик опустил голову и медленно зашевелил губами, видимо, пытаясь подсчитать.
- Не знаю, - ответил он удивлённо. – Всё в голове смешалось.
- Понятно, - что ж, погоня за виххрами откладывается.
Ромуальдилинн даже сам не понял, почему воспринял изменение в планах с такой несвойственной ему сдержанностью. Наверное, потому, что и внутренний голос был спокоен:
“Ничего страшного”, - говорил он. – “Ещё есть время”.
Значит, виххры не ушли. Значит, где-то рядом.
- Лежи. Бадуна проведаю, - он вновь разжёг потухший костёр и двинулся на другой край поляны, к лиру. С тем всё было в порядке. Стазис держался крепко, и Ромуальдилинн вернулся обратно.
Мальчишка полулежал, опираясь на локти и копался у него в сумке.
- Я завтрак хотел приготовить, - виновато попытался оправдаться он.
- Дай сюда, - отобрав сумку, мужчина сам разложил остатки еды, подстелив чистую тряпицу. – Ешь.
- Я сейчас, руки вымою, - с усилием приподнявшись на ножки-палочки, парень похромал к воде.
Ты смотри, какой чистоплотный.
Откуда ни возьмись, налетел ветер, и монастырское одеяние на парне надулось парусом. А потом схлопнулось и облепило всё тело, обозначив каждую косточку.
Тощий. Ох, и тощий! Чисто кузнечик. В чём душа держится.
Ели не спеша. Ромуальдилинн сам не заметил, как руки подпихивали мальчишке кусочки пожирнее.
- Тебе сколько лет, парень?
- Не знаю.
- А отец кто?
- Не помню.
Вот и поговорили.
Поев, улеглись на траву. Парнишка лежал на боку, подтянув коленки, и игрался с пятнистым жучком, переползающим по его ободранной ладошке с пальца на палец. Чисто дитя. Несмышлёныш.
Ромуальдилинн поднялся и пошёл к озеру, мыться. Вчера едва сполоснулся, и тело, уставшее от грязи, по-прежнему ныло и требовало чистоты. Плавая, он то и дело поглядывал на лежащего в траве мальчика. Кажется, тот уснул. Пусть спит. Они продолжат путь завтра - Ромуальдилинн уже смирился с этим. Парня не бросишь, хотя… там, куда они идут, ему тоже места нет. Спрятать его, что ли? Вот только где?
Он чувствовал, что это место безопасно. Но оставить тут умирающего лира – одно, а живого и упрямого мальчишку – совсем другое. Что, если он ошибается?
Ромуальдилинн всегда доверял своему внутреннему голосу. Но рисковать и проверять, насколько он прав в этот раз, совесть не позволила. Что ни говори, а в лесу может быть кто угодно.
Отмывшись до скрипа, он вылез на берег. Быстро оделся и шагнул в лес. Им нужно что-то посущественнее, чем опостылевшие сухари.