Но долго рефлексировать не получилось, так как внезапно гадкая мысль вдруг прошила её – а ведь смерть целителя ей на руку… Если бы он был жив, то попытался бы уже подлечить её и, даже если фальшиво пропавшая память при этом ожидаемо не вернётся - как ей убедить своего спутника, что продолжить путь к Храму, а тем более в столицу, действительно необходимо? Ещё отправил бы их на пару с врачевателем обратно в Монастырь… Всё-таки Линн - человек Князя, вон какой властный – и что ей тогда прикажете делать?
Томка пригорюнилась. Гадкий она всё-таки человек, если её сознание допускает такие суждения...
- Не дуйся, Кузнечик, прорвёмся, - Линн прервал её грустные думы. – Ты вообще-то, как? Не ранен?
- Нет, наверное, - очнулась Томка. Тело так ломило после пережитого, что ответить однозначно на такой вопрос не получалось.
- Ты уж прости, что я тебя в пылу битвы так зашвырнул. Сам понимаешь – лучше руки-ноги переломать, чем без головы остаться.
- Ничего, у меня была мягкая посадка, - солгала девушка, и её передёрнуло, когда она опять вспомнила, куда именно приземлилась. Настроение окончательно испортилось. А надо ведь ещё как-то набраться храбрости, и кое-что проверить…
Линн, тем временем, уложил погибшего доктора у корней большого дерева, которому тоже немало досталось от людей – кора была сбита, а изломанные нижние ветви подметали землю.
Томка заставила себя вернуться к виххрам. Стараясь делать это не особо демонстративно, она осторожно переходила от одного мертвеца к другому, с дрожью разглядывая их лица, которые все, как назло, казались одинаковыми. Вроде нету… Хорошо это или плохо?
- Ты знаешь, - она остановилась, закончив гадкий осмотр. – Мне кажется… Нет, я уверен. Их было больше. Тут двенадцать человек. А в банде было несколько десятков.
Линн кивнул:
- Четверо сбежали. А сколько их всего, и где бродят остальные – нам и предстоит узнать.
- Как сбежали?! – ахнула Томка. – Разве ты убил не всех?
- Мне приятна твоя несокрушимая уверенность в моих силах, но лучше бы ты продемонстрировал её ранее и не совался сюда, подвергая свою жизнь опасности.
Томка втянула голову в плечи и спрятала глаза.
- Я не успел остановить всех. Самые шустрые унесли ноги, как только поняли, что дело плохо. И найти их – наша первейшая задача, потому как если они вернутся в кочевье и растреплют обо мне своим языком, то… - он не договорил.
- А может не стоило… - девушка замялась. – Ну, это… убивать их всех? Можно было бы допросить…
- Может и не стоило, - иронично согласился Линн. – Но тогда убили бы нас, в этом можешь даже не сомневаться. Хотя тебя-то, может, и не сразу… А допрашивать виххра – дело безнадёжное. Нет у них такого понятия, как с врагом объясняться, хоть на лоскутки их режь. Много с вами разговаривали, когда вы в плену были? Они признают только силу. Переговоры бесполезны, в какой бы роли они не находились – что победитель, что пленник. Был лишь один путь узнать их планы – сделать вид, что сдался в плен, развесить уши и мотать на ус всё, что они между собой наболтают. Что я, собственно, и сделал, да времени слегка не хватило. Давай-ка поторопимся.
Воин решительно отодвинул её в сторону, поправил тела, убедился, что среди вещей нет ничего особо ценного, что может пригодиться в пути, и повернулся к Томке.
- Залезай-ка на дерево, парень, а то уж больно ты… лёгонький. Как бы тебя потом откапывать не пришлось.
- О чём ты? – не поняла Томка.
- Шевелись, говорю. Давай, подсажу.
Ничего не понимающая девушка через минуту оказалась наверху, среди ветвей, метрах в трёх над землёй, а подсадивший её воин устроился прямо под ней, на мху, прижав спину и ладони к дереву. Язык чесался расспросить, что происходит, но Томка заставила себя молчать и смотрела во все глаза.
Минут через пять тишины и безмолвия узловатые корни, густой сетью переплетающие стоянку, вдруг зашевелились. Земля, на которой лежали тела, стала рыхлой и зыбкой. Мох пополз в разные стороны, как живой, обнажая пласты песка и грунта, а убитые кочевники стали медленно погружаться прямо в почву, утягиваемые всё глубже переплетающими их гибкими корневищами. Едва не закричав от неожиданности происходящего, потрясённая девушка зажала себе рот рукой и, дрожа всем телом, взирала с высоты на это жутковатое зрелище. Ей даже пришлось укусить себя за ладонь, чтобы сдержать крик. Что происходит? Это сделал Линн? Каким образом? Она вдруг очень ясно осознала, что совсем не знает своего спутника. Кому она доверилась? Нет, чистого зла в нём она не ощущала. Даже убивал он без ожесточения, а как человек, который знает, что либо он, либо его. Но всё же происходящее не могло не наводить ощутимую панику… Отец Бран никогда не говорил, что такое возможно. Или это и есть она - магия?