Ромуальдилинн не знал, как успокоить спящего парнишку, поэтому просто лёг рядом спина к спине, натянутый, как стрела.
Мужчины никогда не привлекали его. Никогда. А возможностей было предостаточно. Знаки внимания, как робкие, так и откровенные, при дворе ему оказывал каждый первый. А даже если и нет, он всё равно мог получить всё и в любой момент - таким, как он, не отказывают. Но его воспитывал Бран, наставник старой закалки. И, слава Первородной Матери, он вырастил из него мужчину, который никогда не испытывал к подобным кавалерам ничего, кроме равнодушия и, в редких случаях, усталого раздражения.
Когда был юн – мечтал о женщине. И в его грёзах она была прекрасна, нежна и эфемерна. Мысли о ней окутывали тело лёгкой негой, приносили покой и мягкое томление. Во сне она дарила ему воздушные ласки и её шелковые деликатные прикосновения были иллюзорны и неосязаемы. Но Бран никогда не забывал напомнить о том, что серебряная фляжка должна быть полна и прикладываться к ней стоит регулярно. Поэтому сны приходили редко, а учёба и миллион государственных забот не оставляли шансов для дневных грёз.
Он никогда не врал себе. И, с того момента, как испуганный Кузнечик запрыгнул к нему на руки в поисках защиты, абсолютно чётко и сразу признал, что этот парень для него – не такой, как все. Странный, чудной, субтильный и беспомощный. Он чувствовал ответственность за него и не желал перекладывать её на кого бы то ни было. Этот мальчишка должен принадлежать только ему и точка. Но и пересилить себя, присвоив его, Ромуальдилинн не мог. Да и не хотел, не было у него такой душевной тяги, не смотря на опьяняющую горячку, всё сильнее овладевающую телом за последние часы. Всегда презирал тех, кто брал силой или изменял своим убеждениям. Потому что знал, что это не принесёт ему ничего, кроме гадливости к самому себе, и уж точно погасит свет в чистых нереальных глазах цвета солнечного янтаря. Мальчишка бежит и прячется от подобной судьбы, глуша в себе ужас и панику. И он скорее сердце себе вырежет, чем станет причиной, по которой мальчик наматывает на себя старую эластичную тряпку.
Единственное, что он может – просто быть рядом. Стать другом, наставником, опорой и защитой. Вернуть мальчишке память и помочь найти его дом. И отпустить однажды, убедившись, что мальчик больше не нуждается в его опёке.
От этих мыслей на душе стало так гадко и стыло, что Ромуальдилинн затрясся не хуже Кузнечика, хотя всем телом испытывал не холод, а жар. Он закрыл глаза и попытался уснуть, но близость худенького дрожащего тела рядом снимала сон, как рукой. Воин пялил глаза в темноту и проклинал себя за слабость, которая не даёт ему сил отодвинуться, мешает забыться, не пускает обратно, в его холодное привычное существование, где нет места беспамятному мальчишке с немощным телом и отважным сердцем.
Кузнечик зашевелился. Почувствовав вблизи благословенное тепло, он развернулся и прижался к Ромуальдилинну всем телом, распластавшись по его спине. Потрясённый Линн мгновенно покрылся потом с ног до головы, проклиная собственную слабость и нежелание отодвинуться как можно дальше, оторвав мальчишку от себя.
Вскоре пригревшийся Кузнечик перестал дрожать и тихо засопел ему в спину. А Ромуальдилинн всю ночь то проваливался в беспокойный сон, то вновь выныривал, до самого утра ощущая на себе непривычные, но такие желанные объятия тонких рук.
***
Проснулись одновременно, как и всегда, но Ромуальдилинн не подал вида, продолжая дышать спокойно и размеренно. Кузнечик потрясённо пискнул у него за спиной, отдёргивая руки, и стал отползать, шурша листьями. Спине сразу стало невыносимо холодно.
Ещё минут десять он лежал не двигаясь, давая парню прийти в себя и успокоиться, а потом зашевелился.
- Доброе утро! – фальшиво-бодрый голос Кузнечика невольно вызвал улыбку. Парнишка сидел у родника и в очередной раз обновлял воду в флягах.
- Голодный? – хотелось подойти ближе, но Ромуальдилинн заставил себя оставаться на месте.