За пару секунд до конца своего необузданного словоизвержения Джордж, словно парящий на большой высоте циркач, замечает входящего в столовую Энди Лича. Как кстати, какое облегчение! Запас энергии Джорджа уже на пределе, он самому себе верит с трудом. С ловкостью воздушного аса он с верхотуры опускается в нужную точку. И будто из учтивости неподражаемо ловко замолкает в тот самый миг, когда Энди приближается к их столу.
– Я что-то пропустил? – ухмыляясь, спрашивает Энди.
Выступающего под куполом цирка не скроет покров опускающегося театрального занавеса, спасающий магию волшебства. Балансируя высоко под сводами на своей трапеции, он сверкает в пульсирующем свете, как настоящая звезда. Но на земле, лишенный света софитов, доступный взглядам – хотя все уже глазеют на клоунов, – он торопится мимо рядов к выходу. Ему никто не хлопает. Почти никто не провожает его взглядом.
Вслед за безвестностью Джорджа охватывает желанная усталость. Приток жизненной энергии тихо иссякает, и он покорно сникает. Своего рода отдых. Внезапное старение на великое множество лет. На парковку возвращается уже другой человек: окаменевшие плечи, неловкие скованные движения рук и ног. Опустив голову, приоткрыв рот на отупевшем застывшем лице с поникшими щеками, старик шаркает подошвами, занудно мыча себе под нос и время от времени протяжно-громко пукая на ходу.
Госпиталь стоит высоко на отдаленном холме среди пологих лугов и зарослей цветущих кустарников; он хорошо виден с автострады. Даже намекая проезжающим – народ, здесь конец пути, – здание производит приятное впечатление. Открытое ветрам, оно глядит на океан множеством окон; отсюда виден мыс Палос-Верде и даже остров Санта-Каталина в ясную зимнюю погоду.
И медсестры в регистратуре приятные. Они не пристают с вопросами. Если знаешь номер палаты, можно даже не спрашивать разрешения; просто идешь куда надо.
Джордж решает сам подняться в лифте. На втором этаже кабина останавливается, и «цветной» медбрат вкатывает кресло с согбенной пациенткой. Ей на операцию, говорит он Джорджу, нам придется спуститься на первый, где операционные. Джордж из почтения предлагает удалиться, но молодой медбрат (такие сексуально мускулистые руки) не считает это обязательным, так что он остается, украдкой, подобно равнодушному зрителю на чужих похоронах, поглядывая на пациентку. Вероятно, она в полном сознании, но заговорить с ней было бы кощунством; жертва мысленно уже на пути к закланию, понимая и принимая участь свою с полным смирением. Симпатичные седые ее локоны определенно недавно завивали.
«Вот эти двери», – мысленно говорит Джордж.
Придется ли мне войти туда?
Ах, как корежит бедное тело при одном виде, запахе, близости этого места! Слепо оно мечется, съеживаясь, пытаясь сбежать. Да как они смеют вносить его сюда – отупевшее от их лекарств, исколотое их иглами, разрезанное изящными ножами, – какое немыслимое оскорбление для плоти! Даже вылеченное и отпущенное на волю тело никогда этого не забудет и не простит. Никогда не будет прежним. Его лишат веры в себя.
Джим всегда разыгрывал целую трагедию из-за легкого насморка, порезанного пальца или геморроя. Но в конце ему повезло, а лишь конец – делу венец по большому счету. Грузовик протаранил его машину в точности там, где надо, – он ничего не почувствовал. Его даже не возили в подобное заведение. Клочья истерзанных останков им ни к чему.
Палата Дорис на верхнем этаже. В коридоре сейчас пустота, двери распахнуты настежь, кровать загораживает ширма. Джордж заглядывает поверх нее, прежде чем войти. Дорис лежит лицом к окну.
Джордж уже привык к ее новому облику. Больше не считает его ужасным, утратив способность замечать трансформации. Кажется, Дорис не меняется. Просто уже превратилась в другое создание – желтушный высохший манекен с веточками рук и ног, измученной плотью и впавшим животом, угловатыми очертаниями тела под простыней. Что общего у него с тем надменным роскошным животным, каким была эта девушка? Тем бесстыдно нагим, жадно раскинутым под обнаженным телом Джима? Пухлая ненасытная вульва, коварная безжалостная плоть во всем цветущем великолепии упругой юности требует, чтобы Джордж убрался прочь, признал поражение и смирился с прерогативой женщины, покрыв от стыда свою порочную голову. Я Дорис. Я Женщина. Самка-Мать-Природа. Государство, Закон и Церковь на моей стороне. Я требую признания моих биологических прав. Я требую Джима.