Иногда Джорджа беспокоит один вопрос: желал ли он когда-либо ей, даже в то время, подобной участи?
Ответ всегда один: нет. Не потому, что он в принципе не способен на такую враждебность; но потому, что тогда Дорис была не просто Дорис, но Женщина как противник, предъявивший на Джима свои права. Нет смысла убирать одну Дорис или тысячу ей подобных, если верх берет Женское Начало. Единственный способ победить Женщину – уступить, отпустить обоих в это самое Мехико. Позволить ему удовлетворить любопытство, потешить самолюбие, насытить похоть (но в основном самолюбие), сделав ставку на то, что он вернется (так и случилось) со словами «Она отвратительна. Больше никогда».
Было бы твое отвращение к ней вдвойне сильнее, Джим, если бы ты мог видеть ее сейчас? Как тебе мысль о том, что, может, уже тогда, в том теле, которое ты жадно ласкал и целовал, там, куда проникала твоя возбужденная плоть, уже были семена ужасного разложения? Без отвращения ты бережно отмывал и лечил больных кошек, терпел вонь мертвых старых псов, но при этом испытывал невольный ужас перед больными и искалеченными людьми. Я знаю, Джим, кое в чем я уверен. Ты бы не захотел видеть ее здесь. Не смог бы себя заставить.
Джордж обходит ширму, входя в комнату, предупредительно шумит. Дорис поворачивает голову и смотрит на него без особого удивления. Возможно, она уже почти не отличает реальность от галлюцинаций. Силуэты появляются и исчезают. Те, что колят тебя иглой, это точно медсестры. Его силуэт может быть опознан как Джордж, а может и нет. Для простоты она согласна считать его Джорджем. Почему бы нет? Какое это вообще имеет значение?
– Привет, – говорит она. Сверкающие синие глаза выделяются на болезненно-желтом лице.
– Привет, Дорис.
Не так давно Джордж прекратил приносить ей цветы и подарки. Уже ничто вне этих стен не имеет особого значения для нее, даже он сам. Все важное для процесса умирания находится в этой палате. Вместе с тем она не настолько эгоистично погружена в свое исчезновение, чтобы запретить Джорджу или любому желающему принимать в этом участие. Каждому уготован финал, который настигнет в любой миг, в любом возрасте, во здравии или болезни.
Джордж садится рядом с ней, держит ее за руку. Еще пару месяцев назад это выглядело бы до отвращения фальшиво. (Один из самых невыносимо позорных моментов был тот поцелуй в щечку – злоба или мазохизм? А, к черту слова – но это произошло, когда он узнал, что она спала с Джимом. И Джим был рядом, когда Джордж нагнулся, чтобы поцеловать ее. Оцепеневший Джим в ужасе отпрянул, будто Джордж готов был ужалить ядовитой змеей.) Но теперь иное дело, держать ее за руку – даже не проявление сострадания. Как он понял из прошлых посещений, это минимально необходимый контакт. К тому же так его меньше смущает ее состояние, это их каким-то образом уравнивает: мы на одном пути, я скоро последую за тобой. Можно даже обойтись без пресловутых больничных расспросов: как дела, как состояние, как себя чувствуешь?
Дорис слабо улыбается. Радуется, что он пришел? Нет. Кажется, ее что-то позабавило. Тихо, отчетливо она произносит:
– Вчера я наделала много шума.
В ожидании пересказа шутки Джордж улыбается ей в ответ.
– Это было вчера? – говорит она тем же тоном, обращаясь к себе. Теперь она его не видит, в глазах недоумение и страх. Вероятно, время, как зеркальный лабиринт, постоянно пугает ее.
Она переводит на него взгляд, смотрит уже без удивления.
– Я кричала. Было слышно даже в холле. Им пришлось вызвать доктора.
Дорис улыбается. Очевидно, это и есть шутка.
– Болела спина? – спрашивает Джордж.
От усилий скрыть сочувствие его голос звучит так, будто бы он старается заглушить вульгарный провинциальный акцент. Дорис игнорирует его вопрос, угрюмо обдумывая что-то свое.
– Который час? – резко спрашивает она.
– Почти три.
Долгое молчание. Джорджу необходимо что-то сказать – что угодно.